Блич: Целитель - Xiaochun Bai

И в этот миг его рука, всё ещё протянутая в жесте утешения, изменилась. Пальцы удлинились, заострились, превратившись в костяные шипы цвета слоновой кости. Он двинулся с нечеловеческой скоростью, которой не было в его прежних плавных движениях.

Рука-шип с хрустом пробила ткань кимоно и плоть Рукии чуть ниже ключицы, выйдя с другой стороны спины. Удар был молниеносным, точным, смертельным на вид.

На экране Масато увидел, как глаза Рукии расширились от шока и невыносимой боли. Её тело вздрогнуло, но не упало — оно было насажено на руку Аарониро, как на кол. Из её рта хлынула струйка крови, окрасившая белый воротник кимоно в ярко-алый цвет.

— Ах, вот она, хрупкость жизни, — произнёс голос Аарониро, но теперь в нём не осталось и тени тепла Каэна. Это был голос учёного, разглядывающего интересный экспонат под микроскопом. — И иллюзии. Ты так хотела верить, что он жив. Так хотела искупить вину. Это сделало тебя слепой. И мягкой.

Он медленно вытащил окровавленную руку. Рукия рухнула на колени, хватая ртом воздух, обеими руками зажимая страшную рану, из которой хлестала кровь. Её лицо было белым как мел, всё в слезах, крови и поту.

Аарониро отступил на шаг, снова приняв свой прежний, неторопливый вид. Он смотрел на неё сверху вниз, с лёгким любопытством, вытирая окровавленные пальцы о край своего белого плаща.

— Всё кончено, маленькая шинигами, — сказал он почти ласково. — Ты проиграла ещё до того, как начала. Потому что ты принесла сюда своё прошлое. Свои чувства. А здесь, в Уэко Мундо, такие вещи — лишь пища для таких, как я.

Рукия подняла на него взгляд. Боль и шок в её глазах медленно, с невероятным усилием, начали сменяться чем-то другим. Чистым, неприкрытым осознанием. Ужасом не от раны, а от истины, которая была страшнее любой физической боли.

— Ты… — прохрипела она, и из её горла вместе со словом выплеснулась новая порция крови. — Ты… не Каэн. Ты никогда им не был. Ты… украл его. Его лицо. Его память.

На губах Аарониро появилась настоящая, жуткая улыбка, уже не имеющая ничего общего с улыбкой Каэна Шибы.

— Украл? Нет. Я ассимилировал. Я сделал его частью себя. Его знания, его опыт, его привязанности… теперь мои. Это гораздо эффективнее, чем просто убивать. Я становлюсь теми, кого поглощаю. И знаешь что? — Он наклонился к ней. — Его последние мысли были о тебе. О том, как жаль, что он не смог сделать из тебя лучшего солдата. Что ты слишком мягкосердечна.

Это было последним ударом. Но странным образом, этот удар не добил её. В её глазах, поверх боли и осознания предательства, вспыхнула искра. Не надежды. Гнева. Чистого, белого, животного гнева за то, что посмели осквернить память того, кто был для неё важен.

Но она была при смерти. Истекала кровью. Безоружна. Аарониро выпрямился, уверенный в своей победе. Он повернулся, чтобы уйти, считая дело сделанным.

А Масато в лаборатории смотрел на экран, и его собственное сердце бешено колотилось в груди. Он видел сиреневую точку на карте, которая стала резко тускнеть, мигать. Он видел её маленькое, искажённое болью лицо на камере.

И все приказы Улькиорры, все планы заговорщиков, вся логика самосохранения в его голове вдруг превратились в белый шум. Осталось только одно: образ этой девушки, падающей в лужу собственной крови на холодном камне вражеской крепости.

Пространство лаборатории Гранца, с его гулом и мерцанием, внезапно сжалось до размеров одного экрана. Для Масато перестало существовать всё: гудящие серверы, мигающие панели, запах озона. Весь мир уместился в зернистой картинке, где маленькая фигурка в чёрном медленно истекала жизнью на холодных камнях.

Он видел, как Аарониро, всё ещё в обличье Каэна, повернулся к ней спиной, уверенный в победе. Плащ слегка колыхнулся. Он сделал шаг. Второй. Ещё немного, и он скроется в тени арки, оставив её умирать в одиночестве.

Рукия лежала на боку, одна рука беспомощно раскинута, другая всё ещё прижимала ужасную рану. Кровь растекалась тёмным, блестящим пятном по серому камню, медленно впитываясь в пыль. Её глаза были закрыты. Дыхание — прерывистым, с хрипом. Сиреневая точка на карте мигала с тревожной, затухающей частотой.

«Вставай… — мысль Масато была не мольбой, а приказом, обращённым в пустоту. — Вставай, чёрт возьми. Ты же не для этого сюда пришла.»

И тогда что-то изменилось. Не на экране сначала, а в ауре, которую не улавливали камеры, но которую, казалось, почувствовали даже датчики Гранца в лаборатории. Температура на площади, согласно данным в углу экрана, резко поползла вниз.

Рукия открыла глаза.

Это были не глаза сломленной девочки. Это были глаза солдата. В них больше не было слёз, не было шока, не было растерянности. Была только ледяная, кристаллизовавшаяся решимость. Она смотрела не на уходящего Аарониро. Она смотрела в пустоту перед собой, но, казалось, видела что-то другое — не призрак прошлого, а обещание будущего.

Её губы, окровавленные и бледные, шевельнулись. Сначала беззвучно. Потом слабый, хриплый шёпот донёсся до микрофонов камеры.

— Защищать… — прошептала она. — Не для… искупления. Не для прошлого… Чтобы оно… не повторилось.

Аарониро, услышав шёпот, замедлил шаг и полуобернулся. На его лице (на лице Каэна) появилось лёгкое, снисходительное удивление, как у взрослого, который слышит лепет умирающего ребёнка.

— Ещё хочешь что-то сказать? — спросил он безразлично.

Рукия, превозмогая адскую боль, упёрлась локтем в землю и приподнялась. Её движения были мучительно медленными, каждое давалось ценой новой волны агонии. Но она не останавливалась. Она нашла свой меч, лежащий в пыли в метре от неё. Её окровавленные пальцы сжали рукоять.

— Я… вспомнила, — выдохнула она, и в её голосе появилась сталь. — Вспомнила, чему он на самом деле учил. Не бояться прошлого. Не цепляться за него. А… нести его с собой. Вперёд. Чтобы защищать то, что важно сейчас.

Аарониро фыркнул.

— Трогательно. Бесполезно, но трогательно. Тебе остались считанные секунды, а ты несёшь какую-то чушь.

Рукия подняла меч. Лезвие дрожало в её слабой руке, но она направила его остриём вперёд, в сторону Аарониро.

— Его память… его лицо… — голос её окреп. — Ты не имеешь на них права. Ты — просто вор. И сейчас… я заберу их обратно.

Она сделала глубокий, хриплый вдох, собирая последние крохи силы, последние остатки своей души, не растраченные на боль и отчаяние.

«Танцуй…»

Слово прозвучало тихо, но с такой концентрацией, что