Блич: Целитель - Xiaochun Bai

камера показывала неподвижную фигурку Рукии на замёрзшей площади. На его обычно бесстрастном лице ничего не изменилось, но в воздухе повисло новое, острое напряжение.

— Интересно, — произнёс он ровным голосом, который, однако, звучал чуть тише обычного. — Очень интересно. Образец № 9 ликвидирован. Неожиданный поворот.

Он перевёл взгляд на Масато.

— Ты наблюдал?

Масато кивнул, не в силах вымолвить слово.

— Хорошо, — сказал Улькиорра. — Теперь ты видел, на что способны решимость и… правильная мотивация. Запомни это. Но не забывай: её битва окончена. Твоя — ещё даже не начиналась. И вмешиваться в чужие было бы крайней глупостью.

С этими словами он развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился, оставив Масато наедине с гулом машин и образом девушки, победившей свой самый страшный кошмар.

Тишина в лаборатории после ухода Улькиорры была громче любого гула генераторов. Масато стоял перед огромным экраном, его взгляд прикован к маленькой, неподвижной фигуре в центре замерзшей площади. Сиреневая точка на карте светилась ровно, но слабо — как свеча на сквозняке. Облегчение, нахлынувшее после победы Рукии, медленно уступало место трезвому осознанию: она победила, но была на грани. Истекала кровью. Одна. В самом сердце вражеской крепости.

Его пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Рациональная часть мозга, выдрессированная месяцами тренировок и инструктажа, твердила одно: «Не твоё дело. Оставайся в тени. Твой бой впереди». Но другая часть, более древняя, инстинктивная, часть целителя, видевшая страдания тысяч, кричала от протеста. Он не мог просто смотреть.

Шаги позади заставили его вздрогнуть. Он обернулся. Улькиорра стоял в дверях, как будто и не уходил. Теперь в его руках была чашка чая. Его зелёные, бездонные глаза изучали Масато с тем же холодным, аналитическим интересом, с каким он изучал данные на экранах.

— Что-то не так? — спросил Улькиорра. Его голос был ровным, но вопрос прозвучал не как проявление заботы, а как запрос статуса образца.

Масато сделал глубокий вдох. Голос дрожал, когда он заговорил, но слова были чёткими.

— Она ранена. Тяжело ранена. Если её оставить там, она умрёт от потери крови или её добьёт следующий патруль.

Улькиорра не моргнул.

— Её судьба была предопределена с момента вторжения. Вероятность её выживания после столкновения с Эспадой, даже с таким, как Аарониро, изначально оценивалась в 4,7 %. Она превысила ожидания. Но это не меняет общей картины.

— Я могу её вылечить, — проговорил Масато, делая шаг вперёд. — Здесь. В лаборатории. У Гранца есть оборудование, я… я могу использовать своё пламя. Я вытащу её из шока, остановлю кровотечение, стабилизирую душу. Она выживет.

— И какой смысл? — спросил Улькиорра, скрестив руки на груди. — Чтобы она продолжила сражаться? Чтобы стала ещё одной переменной в уравнении, которую нужно учитывать? Или чтобы просто выжила, став обузой для нас, поскольку мы не можем позволить ей увидеть тебя или узнать о твоём присутствии?

— Смысл в том, что она не должна умереть так! — вырвалось у Масато, и в его голосе впервые зазвучали отзвуки той старой, докторской страсти, с которой он когда-то спасал каждого раненого в 4-м отряде. — Она победила. Она заслуживает шанса. И… — он запнулся, подбирая слова, которые не звучали бы голословно. — И если она умрёт, её смерть привлечёт внимание. Ичиго Куросаки. Остальных. Их ярость, их желание мести станет ещё сильнее, ещё менее предсказуемым. Это создаст хаос. А нам нужен контроль. Разве не так?

Он видел, как в глазах Улькиорры промелькнуло что-то похожее на расчёт. Масато попал в точку, апеллируя не к эмоциям, а к прагматизму.

Улькиорра молчал несколько секунд, его взгляд скользнул с Масато на экран, где Рукия всё так же лежала без движения. Потом он тихо, почти неслышно вздохнул. Это был не вздох усталости или раздражения, а скорее… принятие неизбежного неэффективного, но необходимого действия.

— Твоя логика имеет слабые места, но не лишена основы, — произнёс он наконец. — Хаос действительно нежелателен. И если сохранение её жизни гарантирует, что ты останешься здесь, в пределах лаборатории, и не совершишь чего-то более глупого… например, не бросишься на помощь сам… то, возможно, это приемлемый компромисс.

Он выпрямился.

— Я принесу её. Ты подготовь место. Используй только оборудование Гранца и свои базовые способности исцеления. Никаких всплесков рэяцу. Никаких разговоров с ней, если она придёт в сознание. Браслет должен оставаться активным. Если она увидит тебя — это будет проблемой. Я решу её.

Масато кивнул, сердце его бешено колотилось от смеси надежды и тревоги. «Согласился. Он согласился».

— Спасибо, — выдохнул он.

— Не благодари, — холодно отрезал Улькиорра. — Это не акт милосердия. Это управление переменными. — Он повернулся, и пространство вокруг него слегка исказилось, как будто свет прогнулся вокруг его фигуры. — Не уходи отсюда.

И он исчез. В вспышке скорости, буквально растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкую рябь в восприятии.

Масато тут же бросился к работе. Он отодвинул от главного стола хлам Гранца, освободив достаточно места. Нашёл складное кресло-трансформер, которое использовал сам Гранц для медицинских осмотров, и разложил его в горизонтальное положение. Подключил ближайшие мониторы жизненных показателей, настроил их на приём данных. Его руки двигались быстро, почти автоматически — навыки полевого медика никуда не делись. Всё это время он бросал взгляды на главный экран.

Рукия на камере по-прежнему лежала неподвижно. Но теперь её неподвижность казалась зловещей. Прошло несколько минут. Масато уже почти закончил подготовку, как вдруг пространство на площади на экране… дрогнуло.

Это было едва уловимо. Словно жаркий воздух над раскалённым песком, но в обратном направлении — не волнами тепла, а лёгким, холодным искажением, как если бы смотрел сквозь неровное стекло. И из этой искажённой тени у основания одной из дальних арок медленно, почти лениво, выплыла новая фигура.

Масато замер, рука застыла на панели управления монитором.

Это был высокий, мощно сложенный арранкар с тёмной, почти чёрной кожей. Его голова была полностью лысой, блестящей под тусклым светом площади. По гребню черепа, от лба к затылку, тянулся ряд острых, костяных шипов, образующих нечто вроде диковинного ирокеза. Большие, полные губы были сжаты в выражении холодного безразличия. Золотисто-жёлтые глаза, смотрели на лежащую Рукию с отстранённым любопытством, как учёный смотрит на умирающее насекомое. В ушах поблёскивали серьги в виде крошечных черепов, а на мощной шее красовалось толстое костяное ожерелье. Его белый камзол был расстёгнут, обнажая мускулистую грудь. На подбородке — три чётких треугольных татуировки, а со лба,