Кенигсберг - Алексей Лапышев

Алексей Лапышев

Правнук Петра 2. Кенигсберг

Глава 1 Разгром под Эльблонгом

Утро пахло порохом ещё до выстрела.

Не тем свежим, резким запахом, который бьёт в ноздри, когда кремень высекает искру, а старым, глухим — застоявшимся в стволах, впитавшимся в лафетные колёса, в кожу зарядных ящиков, в руки канониров. Порохом, ржавчиной, мокрой землёй и конским потом. Запахом, который означает одно: сегодня.

Я стоял на невысоком холме западнее Эльблонга, откуда видно было всё — от канала до рощ, от русских позиций до далёкой тёмной массы на горизонте, которая ползла, ползла, ползла с запада, как тень по полю.

Фридрих.

Тридцать две тысячи. Я знал цифру. Лазутчики казаков работали третью ночь подряд, и Дарка — маленькая, ловкая Дарка, которая умела пролезть там, где не пройдёт и кошка, — принесла вчера последний донес: восемь мушкетёрских полков, четыре фузилёрных, четыре сводных гренадерских батальона. Четыре полка кирасир, четыре драгунских, три гусарских. Девяносто четыре орудия.

Тридцать две тысячи лучших солдат Европы. Лучшая армия континента. Армия, которая при Лейтене разнесла австрийцев c вдвое превосходящими силами. Армия, при имени которой французские маршалы крестились, а австрийские — вздыхали. И сегодня эта армия шла на меня.

— Косой строй, — сказал Суворов, не оборачиваясь. Он стоял рядом, и глаза его были прищурены, как у человека, который читает книгу, которую уже читал, но хочет убедиться, что страница не изменилась. — Косой, Даниил. Он усилит правый фланг, как при Лейтене. Как всегда.

— Значит, левый слаб, — ответил я.

— Левый — пустой, — кивнул Суворов. — Левый — фасад. Правый — кулак. Он ударит правым, сомнёт, погонит. Он всегда так бьёт. Он не умеет иначе.

— А ты?

Суворов повернулся. Лицо его было спокойным — не маска, а настоящее спокойствие человека, который три месяца готовился к этому утру. Маленький, жилистый, с тёмными глазами, в которых горел не огонь, а свет — холодный, ровный, как у лампы.

— Я спрошу, — сказал он и чуть улыбнулся. — Я спрошу тебя. Потому что ты — Император, а я — генерал. Но схему боя делал я. И если ты скажешь «нет» — я буду спорить.

— Не скажу, — ответил я. — Я скажу «начинай».

Румянцев стоял чуть позади, на гребне холма, и что-то отмечал на карте. Не вмешивался — не его бой. Его бой будет под Данцигом, через две недели. А сегодня — Суворов. И я — рядом. Не как генерал, не как стратег — как Император, который привёл сюда армию и теперь смотрит, как его замысел оживает.

Рядом стояли штабные и ждали...

Чуть позади — мои. Пятнадцать малых групп, пять больших, шестьдесят человек. Все — элита. Снайперы с нарезными ружьями, егеря, гренадеры, конная гвардия. То, что я привёз с собой через пол-империи, то, ради чего шёл.

Родион Волхов стоял за моей спиной — не как охрана, как тень. Тёмноволосый, жилистый, с лицом, на котором ничего не отражалось, кроме внимания. Рядом — Мирон Крюков, огромный, спокойный, с багром, который он таскал вместо пики. Тихон Леший — худой, быстрый, с нарезным ружьём, которое собрал сам из трёх разных стволов. Яков Сивый — светловолосый, с луком и колчаном, потому что не доверял ружьям, а луку — доверял. Степан Ратманов — тихий, грамотный, с сумкой инструментов, потому что сегодня ему чинить лафеты.

И — Феврония. Наша Фрося. Не на холме — внизу, в лазарете, с Мариею Шереметевой и Груней. Не потому, что я пустил женщин под пули — потому что я не смог их не пустить. Они — мои. И они выбрали.

— Ваше Величество, — Суворов подошёл и остановился. Не вытянулся, не козырнул — просто встал, как стоит человек, который пришёл по делу. — Силы сосредоточены. Артиллерия на позиции. Люди готовы. Прошу разрешения начать.

Я посмотрел на него. Потом — на поле. На тёмную массу, которая ползла с запада. На небо — серое, низкое, с рваными облаками, из которых вот-вот хлынет дождь. На свои руки — молодые, двадцатилетние, руки, которые сегодня должны отдать приказ, после которого тридцать две тысячи человек станут тринадцатью тысячами.

Демигург. Осколок сознания молодого Хранителя. Я помню всё — все жизни, все смерти, все рождения и все разрушения. Я помню, как строил империи в других мирах, как заканчивал университеты, как растил детей, как горел в огне и тонул в воде. Я помню всё — и всё равно трясёт. Потому что это — не игра. Это — поле, и на нём — люди, и они умрут. И я — приказал.

— Начинайте, Александр Васильевич.

Суворов не салютовал, не сказал «будет исполнено». Он просто повернулся и пошёл вниз, к позициям, и походка его была быстрой и лёгкой, как у человека, который опаздывает на собственную свадьбу.

Понеслось.

И вдруг промелькнуло в памяти:

________________________________________________________________________________________________

Построение русских войск при Эльблонге, 10 сентября 1762 года.

Правый фланг — ударная группа: — 78 тяжёлых и средних орудий, в том числе 50 единорогов (30 четвертьпудовых, 20 полупудовых), развёрнуты за гребнем, концентрированным огнём по центру правого фланга противника. — 450 снайперов и егерей с нарезными ружьями — на флангах и в складках местности, дальность 200–300 метров. — 4000 спешенной конной гвардии — лежат в складках рельефа, ружья взведены, ждут.

Центр — приданная пехота: — 6 мушкетёрских батальонов + 2 гренадерских, обеспечивают устойчивость, не атакуют первыми.

Левый фланг — второй артиллерийский узел: — 102 лёгких и средних орудия + 20 единорогов, вступают в дело, когда пруссаки втянутся.

Иррегулярная кавалерия — две группы: — Первая: 5000 казаков (донские, запорожские, слободские, гетманские) — прорыв левого фланга, гранаты, охват, выход в тыл артиллерии. — Вторая: 4000 казаков и степняков (кабардинцы, калмыки) — широкая дуга, обход правого фланга, атака с тыла.

Резерв — финальный удар: — 1300 кирасир + 100 конногвардейцев императорской бригады — по расстроенной пехоте.

______________________________________________________________________________________________

Первый залп услышал не ушами — грудью.

Земля вздрогнула. Не сильно, не как при землетрясении — но так, как вздрагивает спящая собака: коротко, всем телом. И потом — звук. Не грохот, не удар — звук, который заполнил всё: воздух, землю, небо, голову. Будто кто-то огромный ударил в барабан, и барабан — это весь мир.

Семьдесят