1958 - Нематрос
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Неисповедимы пути советского человека. Профессор археологии вполне может быть школьным знакомцем прокурора края и одновременно его рабочим вопросом. Спирин не очень понимал свою роль в этом деле, но он был на хорошем счету и при этом исполнительным работником. Сказали – поехал. Доверили – исполнит.
До места Спирин добрался только к половине второго. Судя по количеству собравшихся, ожидался или банкет, или выдача аванса. Районный следак Ваня Колобков уже вовсю хозяйничал. Он что-то указывал операм, фотографирующим угрюмые пейзажи с отпечатками ног на земле, затем наклонился к яме и, жестикулируя, перебросился с кем-то парой фраз.
Спирин направился прямиком туда, дымя папиросой.
На дне ямы было двое. Один из них проявлял активность, видимо эксперт из местных, вторым оказался рассечённый почти пополам профессор археологии Вайцеховский.
- Вот, - указал рукой в яму Колобков. Спирин отметил, что Колобкову шла фамилия, он был идеально круглолиц, улыбчив, то и дело напевал какие-то мотивы с казачьим уклоном. Им, кажется, предстояло тесно взаимодействовать. Как к этому относиться, он пока не решил.
- Угу, - поддержал разговор Спирин. Он отметил, что на Колобкова всё происходящее не давило и не угнетало его, для него это было словно приключением, он и жест рукой сделал такой, словно там на дне лежит не мёртвый разрубленный человек, а представлена некая экспозиция «мёртвый разрубленный человек» или стенд на выставке ВДНХ «Воздействие акинака на неокрепший профессорский организм».
Пока можно было сказать наверняка лишь то, что профессор мёртв, а единственный напрашивающийся вывод – это не самоубийство. Орудие убийства всё ещё находилось в убитом – старинный меч, по всей видимости, найденный здесь же, в разработанном захоронении.
- Акинак, - подсказал Колобков. То ли он умел читать мысли, то ли внимательно следил за взглядом Спирина. В любом случае, он может оказаться не так плох и даже полезен, тем более Спирин давно перестал судить людей по внешнему виду.
- Угу, - согласился Спирин.
Гражданин Вайцеховский был зарублен этим мечом, причём удар был нанесён сверху вниз, по всей видимости очень высоким и сильным человеком. Разруб начинался справа между шеей и плечом, над ключицей, и шёл по диагонали вниз, влево. Судмедэксперты расскажут точно о характере и количестве травм, но на вид казалось, что позвоночный столб акинак преодолел полностью. Даже идеально наточенным мечом трудно такое сделать, а уж пролежавшим несколько тысяч лет в земле – почти невозможно.
Спирин сделал ещё одну затяжку. Обошел по широкому радиусу раскоп и направился за ограждение, где кучковались свидетели, последними накануне общавшиеся с профессором.
- Всех допросили? – бросил он Колобкову.
- Ага, - ответил тот. – Протоколы представить?
- После. Хочу сам побеседовать.
Как правило допросы проводились в отделе, но Спирин посчитал, что здесь и сейчас вполне подходящее время и место.
Единственным досадным моментом было то, что Колобков уже провёл допрос. Ибо при каждом следующем, а они обязательно будут, свидетели будут иметь опыт предыдущих, и картина происшествия будет деформироваться и удаляться от реальных событий.
С другой стороны, Колобков все нужные вопросы уже наверняка задал. Можно было заняться ненужными.
***
Панас Дмитрич видел в жизни много смертей. Для того, кто прошёл войну, смерть навсегда остаётся верным спутником, плавно освобождая дни и основательно обживая ночи, но даже ему стало как-то жутковато. Кто мог так поступить с безобидным, в сущности, Вайцеховским. Грабители?
- Товарищ Котёнкин! – возвышался над ним первый секретарь райкома Берков.
- Котёночкин, - поправил его Панас Дмитрич.
- Тем более! – распалился Берков. Что значит это «тем более», Котёночкину не было ясным, но он отдавал должное ораторским способностям Беркова. Тот был высок, широкоплеч, имел волевое смуглое лицо, горящие глаза, говорил рубленными фразами, иногда отдельными словами, и даже в предложениях выделял каждый предлог.
«Тебе бы в кино сниматься, товарищ Берков» - подумал Котёночкин.
- Вам. Дали. Обширные. Плодородные. Земли. – гудел Берков. – А вы. В эти. Земли. Умудрились. Закопать. Доктора наук. Профессора! Светило археологии!
- Не я лично, - посмотрел на него Котёночкин.
- Надеюсь! – сверкнул в ответ орлиным взором Берков.
По весне они крепко сцепились. Были поздние заморозки, которых никто не ожидал. У Беркова были сводки по севу пшеницы, а у Котёночкина – опыт целины. В итоге «Знамя Кубани» отсеялся последним, опустив район в середняки по краю.
- Вас бы. Следовало. Снять. – прошипел тогда Берков.
- Вас бы не следовало даже назначать, - громко, так что слышали многие, парировал Котёночкин. Это было непохоже на него, и оттого вдвойне неожиданно, как для Беркова, так для самого Котёночкина и даже для второго секретаря Маврина, который видел Панаса Дмитрича в том числе и в бою.
- Вы. Себе. Позволили. То. Чего. Позволять. Не следовало. – побагровел Берков.
- Давайте соберём пшеницу, - взял себя в руки Котёночкин, - и по итогам будем делать выводы. Страну хлебом нужно кормить, а не сводками.
Как ни уговаривал позже Маврин Беркова, выговор строптивый председатель всё же получил.
- Не зажимай критику, - говорил второй секретарь.
- Это. Не. Критика. – возразил Берков. – Это оскорбление!
И вот сейчас, когда Котёночкин крыл главным козырем – рекордным урожаем – Берков вместо радости испытывал досаду и не вполне объяснимую злость.
- Вообще-то, товарищ Берков, - сказал наконец Котёночкин, - раз уж тут ведутся археологические раскопки, это всё еще не колхозное поле, а свободная земля государственного земельного фонда. Поэтому, как ни ужасна сама ситуация в целом, но по закону не в колхозе профессора убили, а в районе. И вам, как первому секретарю райкома, не нужно искать здоровые головы
