Ангелы Ада - Хантер Стоктон Томпсон

покрытия хайвея № 41 южнее Басс-Лейка. Я крутил ручку настройки в поисках очередного выпуска новостей, как вдруг заметил у киоска с хот-догами два демонстративно припаркованных на обочине мотоцикла изгоев. Сделав разворот, я остановил машину рядом с байками Чрева и Канюка, которые мозговали над запретительным постановлением. Канюк, бывший член чапты Берду, – вылитый кандидат на роль «ангела ада» в кино. Он сочетает в себе странную комбинацию грозности, непристойности, шика и откровенного презрения ко всему живому. Канюк чурается фотографов и считает всех журналюг агентами Главного мента, обитающего в пентхаусе, окруженном бездонным рвом, который «ангел ада» может пересечь только в роли заключенного, и то лишь для присутствия на собственной экзекуции – отрубании рук в назидание другим. Канюк прекрасен в своей последовательности, он неизменно ведет себя среди людей как ощетинившийся дикобраз. Выиграй он в лотерею новенькую машину по билету, купленному от его имени случайной подружкой, Канюк немедленно воспринял бы такое событие как попытку развести его на оплату водительских прав. Девчонку он бы назвал подосланной шлюхой, продавцу лотерейных билетов надавал бы по шее, а машину променял бы на пятьсот таблеток секонала и электрошокер с позолоченной рукоятью.

Канюк мне нравится, но я ни разу не встречал вне круга «ангелов» ни одного человека, считавшего, что Канюк заслуживает чего-то меньшего, чем двенадцать часов непрерывного избиения дрынами. Однажды утром, когда Мюррей собирал материал для своей статьи в Post, я заверил его, что он ничем не рискует, если пойдет в дом Баргера в Окленде и возьмет у него интервью. После чего лег спать. Через несколько часов раздался телефонный звонок. Звонил Мюррей, он был вне себя от ярости и орал. Мюррей спокойно беседовал с Баргером, как вдруг к нему подскочил какой-то псих с бешеными глазами, тряхнул у него перед носом суковатой клюкой и рявкнул: «Ты кто такой, бля?» По описанию обидчик не напоминал ни одного из моих знакомых, поэтому я позвонил Сонни и спросил, что случилось. «А-а, это был Канюк, – рассмеялся Баргер. – Ты же знаешь, что он за птица».

Еще бы не знать. Любой, хоть раз повстречавший Канюка, знает, что он за птица. После рандеву Мюррей долго не мог успокоиться, но даже через несколько недель, как следует подумав и находясь на безопасном расстоянии в пять тысяч километров, он все еще был настолько потрясен инцидентом, что описал его следующим образом:

Мы вежливо проболтали с полчаса, как вдруг Баргер ухмыльнулся и сказал: «Ну, пока что никто не написал о нас ничего хорошего, хотя, с другой стороны, мы пока и не сделали ничего хорошего, о чем можно было бы написать». Компанейская атмосфера заметно изменилась к худшему, когда к нам подвалили четыре-пять других «ангелов», в том числе здоровенный клубный пристав Малыш. На одном хмуром, чернобородом юнце по имени Канюк была плоская круглая шляпа, он даже где-то раздобыл трость. Разговаривая, Канюк размахивал этой тростью и время от времени тыкал ей в мою сторону. Мне вдруг стало ясно, что он ищет повода, чтобы на ком-нибудь ее опробовать. В комнате кроме меня не было подходящего кандидата. Я был уверен, что Баргер и другие его приятели меня не тронут, но если бы Канюк начал меня охаживать тростью, они бы его не остановили, пока тот меня не искалечил. Сопротивляться глупо, потому что кодекс «ангелов» требует от них вступиться за Канюка всей гурьбой, и от меня не оставили бы мокрого места. Я почувствовал явную угрозу и, как только предоставилась возможность уйти, не оставляя впечатления, что я убегаю, поджав хвост (что само по себе могло оказаться фатальным просчетом), попрощался с Сонни и спокойно вышел из дома.

Я цитирую Мюррея во избежание однобокости. Его отношение к «ангелам» в корне отличается от моего. Канюк – единственный, кто по-настоящему его напугал. Остальные лишь вызывали у него отвращение. Сам факт существования «ангелов» оскорблял все понятия Мюррея о благопристойности. Возможно, он был прав, и в душе я надеюсь, что так оно и было. В таком случае, иногда с ним соглашаясь, я мог бы ощущать удовлетворение и свою причастность к культуре и старомодной твердости взглядов.

Впрочем, Канюк не так уж и страшен. Просто у него хорошо развиты чутье на драматические эффекты и падкость на причудливый антураж. Шляпа, упомянутая Мюрреем, представляет собой дорогую соломенную панаму с околышем из индийской пеньки. Такие продают по восемнадцать долларов за штуку в лучших магазинах Сан-Хуана и носят американские бизнесмены на карибских островах. Трость, которую Мюррей принял за подобие дубинки, – неотъемлемая часть прикида и имиджа. Вместе с Зорро Канюк пользуется в кругу «ангелов» репутацией модника. Если бы не «марка» и не аккуратно подстриженная черная борода, его можно было бы принять за студента колледжа. Ему под тридцать, он высок ростом, жилист и умеет внятно излагать свои мысли. В дневные часы с ним можно болтать и шутить, но вечером Канюк начинает глотать секонал. Таблетки действуют на него, как полнолуние на оборотня. Глаза стекленеют, он начинает рычать на музыкальный автомат, хрустеть костяшками пальцев и бродить вокруг в адской депрессии. К полуночи Канюк становится реально опасен и превращается в человека-молнию, готовую ударить в любое препятствие.

Моя первая встреча с Канюком произошла у киоска с хот-догами по дороге в Басс-Лейк. Он и Чрево сидели за столиком во дворе и читали юридический документ на пяти страницах, который им только что вручили.

– Они поставили блокпост у Корсголда, – произнес Чрево. – Всем, кто проезжает мимо, дают эту фигню и фотографируют вручение.

– Вонючий сукин сын, – добавил Канюк.

– Кто? – спросил я.

– Линч, скотина. Это его работа. Эх, добраться бы до этого ушлепка! – Канюк вдруг придвинул бумаги поближе. – Вот, сам почитай. Ты хоть можешь сказать, что это значит? Не, ни черта не можешь! Кто разберется в этом дерьме!

Документ имел следующий заголовок: «Распоряжение, объясняющее причину, по которой нельзя было принять предварительный судебный запрет и было принято временное запретительное постановление». В качестве истца был назван «народ штата Калифорния», а в качестве ответчика – имярек с 1-го по 500-й мужского и женского пола, вместе и по отдельности известные под именем и названием «Ангелы ада», «Один процент», «Обманщики смерти», «Рабы сатаны», «Железные всадники», «Черные и синие», «Пурпурные и розовые», «Красные и желтые» – члены ассоциаций без права юридического лица.

Распоряжение преследовало ясную цель, однако использовало причудливый язык, такой же туманный и старомодный, как и список ответчиков, и очевидно взятый из пожелтевших газетных вырезок конца пятидесятых годов. Смысл заключался во временном запрете, касавшемся