Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

– Какая тебе разница, Клара? – спросила Эстер.

– Да никакой! В целом я довольна. Прямо счастлива. Поздравляю. – Она издала каркающий смех. – Но начальство хочет знать, как это произошло. Начальству важно, кто папаша твоего ублюдка.

Наоми прижала обе руки к животу, но Клара за локоть потащила ее к выходу, и при виде женщины, стоявшей там, ноги Наоми подкосились от страха. Мария Мандель, комендантша и единственная охранница, еще более жестокая, чем Ирма Грезе, глядела на Наоми сверху вниз, как ястреб на мелкого грызуна.

– Эта? – спросила она Клару.

– Да, госпожа комендант.

– Ясно. Хорошенькая. – Мария шагнула вперед и провела кончиком хлыста Наоми по подбородку. – Да еще и распутная. Прекрасно.

Внезапно хлыст взлетел в воздух и хлестнул Наоми по спине.

– Так ты беременна, шлюха!

Наоми склонила голову, закусив губы, чтобы не вскрикнуть от боли.

– От кого?

Вопрос был простой, но представлял немалую сложность. Наоми испытала неожиданное желание защитить Раймунда, потом вспомнила, как он зыркнул на нее прошлым утром: словно она – мать его ребенка – последний человек на земле, которого он хотел бы видеть. К тому же кого еще было винить? Ее часть Биркенау представляла собой исключительно женскую преисподнюю.

– Оберштурмфюрер Вайс, – сказала Наоми, готовясь к новому удару.

– Оберштурмфюрер! Ловкая маленькая развратница. – Мандель подошла ближе и заинтересованно посмотрела на Наоми – уже не ястреб, а кошка, хотя не менее пугающая.

Наоми заставила себя не закрывать глаза и смотреть комендантше в лицо. Мандель не терпела слабости.

– Значит, твой ребенок немец?

Нет, хотелось крикнуть Наоми, он грек, и только грек. Но сейчас важнее было убедить Мандель, что ребенок имеет хоть какую-то ценность.

– Именно так. Он будет образцовым сыном рейха.

– Не таким уж образцовым. Раз ты его мать.

Но Наоми хотя бы дала ей пищу для размышлений. Она стояла прямая, как шест, пока Мандель вилась вокруг нее, а потом, вдруг остановившись, взяла за подбородок и задрала голову, чтобы лучше рассмотреть лицо.

– Но все равно сыном рейха. Очень хорошо. Я немедленно уведомлю комитет «Лебенсборн». – С этими словами она вышла, щелкнув за спиной хлыстом.

Наоми пощупала пальцами спину, и они стали липкими от крови. Однако все могло быть гораздо хуже. Или хуже уже некуда? Вольф и Майер придут за ее ребенком, как только тот появится на свет. Ей просто необходимо, чтобы союзники освободили Аушвиц, и как можно скорее, иначе ее драгоценное дитя исчезнет следом за малышом Эстер в пасти ненасытного рейха.

Приказ поступил около полудня:

– Тридцать девять восемьсот восемьдесят два, в кабинет!

Наоми не думала, что ее сердце способно вынести еще потрясение, но ноги уже несли ее через Канаду к небольшому кабинету.

Она заставила себя посмотреть на мужчину перед собой.

– Оберштурмфюрер Вайс.

– Раймунд, – поправил он ее голосом таким ласковым, что она едва не упала. – Присядь.

Она повалилась на стул. Что это, шутка? Ловушка?

– О, – сказал он с хитрой улыбкой, – и можешь называть меня гауптштурмфюрер Вайс.

– Вас повысили?

– Да. И вынесли благодарность за пополнение населения Фатерлянда. Я, видишь ли, выдающийся экземпляр. Гитлеру нужно, чтобы такие, как я, производили для рейха новых арийцев.

И снова Наоми подавила желание напомнить о греческом происхождении своего ребенка. Сейчас гораздо важнее было обеспечить ему безопасность. Эстер сделала дочери татуировку со своим номером в надежде отыскать ее после войны – если это «после» когда-нибудь наступит, – но найти ее все равно будет практически невозможно. Пожалуй, Наоми следует сделать то же самое со своим малышом.

Она выпрямила спину и торжествующе улыбнулась Раймунду.

– Комитет «Лебенсборн» уже уведомили о вашем… сыне.

– Это мальчик? – У него загорелись глаза.

– О да, – заявила Наоми уверенно. – Мне так сказала акушерка.

– Хорошо. Очень хорошо.

– Вы хотели бы иметь сына?

– Конечно.

– Конечно. Но он, вы ведь знаете, попадет в чужую семью.

– В германскую семью, – поправил Раймунд.

– В чужую германскую семью. Вы не увидите, как он растет. Он никогда не назовет вас фатти.

Раймунд поморщился, но ему хорошо промыли мозги.

– О нем позаботятся.

– Но не вы. Не его настоящий отец.

– Так будет лучше для рейха.

– Естественно. Само собой. Но разве рейху не будет еще лучше, если его вырастит, например, ваша мать?

– Моя мать?

– У вас же есть мать, Раймунд?

– Ну конечно, у меня есть мать. Но я не могу. В смысле… я не хочу, чтобы она…

– Или сестра? – поднажала Наоми.

Если Вайс захочет, чтобы ребенка растила его семья, Наоми, возможно, удастся вызнать, где он, если она выберется отсюда.

Но Вайс явно запаниковал.

– Нет! – Он ожесточенно потряс головой. – Нет, я не могу сказать им, что я… что ты…

– Им и не надо обо мне знать, – промурлыкала Наоми. Это было отвратительно, но стоило того, если…

– Нет, Наоми! – Он закашлялся, потом произнес уже спокойнее: – Нет. Есть процедура, которую надо соблюдать. Установленный порядок. Вот…

Он сунул ей сверток, и она уловила аромат копченой колбасы.

– Ты должна быть сыта и здорова, но ребенок… ребенка у тебя заберут.

– Но, Раймунд…

– Гауптштурмфюрер Вайс, – торопливо поправил он. – А сейчас – назад на работу.

Выбора не оставалось; его и не было никогда. Наоми вернулась к своему столу со свертком в руках, чувствуя себя поверженной. Раймунд порадовался повышению в уродливом мире Биркенау, но в реальном мире не хотел, чтобы его мать узнала, что он творил с беззащитными еврейскими девушками.

Она представила, как он возвращается домой, к заботливой матери и сестре, которые понятия не имеют, что их драгоценный сын и брат раз за разом насиловал ее. Она представила, как Раймунд возвращается домой, к заботливой матери и сестре, которые понятия не имеют, что их драгоценный сын и брат раз за разом насиловал ее. Нацисты скрывали не только газовые камеры. Стоя за рабочим столом, Наоми подняла глаза к потолку ангара и впервые за долгое время попыталась молиться – просила, чтобы Мала добралась до свободы и рассказала миру, что творится за колючей проволокой.

На одной из балок что-то шевельнулось, и Наоми прищурилась в тусклом свете. Это был паук. Высоко над ней он спокойно и упорно плел паутину. Ей следовало поступать так же – продолжать плести свою нить, особенно теперь, когда у нее будет ребенок. Не останавливаться, и тогда она справится.

Ребенок дернулся внутри ее – это был уже не трепет, как две недели назад, а твердый, решительный пинок крошечной ножкой. Наоми положила сверху ладонь.

– Я вытащу тебя отсюда, дитя, – шепнула она сквозь стиснутые зубы. – Вытащу из Аушвица, даже если это будет последнее, что я сделаю на этой земле.

Глава 25. Июль 1944 года. Льеке

– Мы ждем визита, – сообщила фрау Грюнвальд девушкам в конторе. От возбуждения ее оттопыренные уши приобрели неприятный пунцовый оттенок. – Больших шишек.

Льеке едва не хихикнула в ответ на наивную терминологию этой уродины, но потом вспомнила, что «большие шишки» могут быть опасны, и прикусила язык. Имеет ли это отношение к Мале и Эдеку? Они отсутствовали уже десять