Тайна Лукичёвского Беловодья - Евгений Калачев

class="p1">– А я вижу, вы еще решили поработать? – спросила Василиса Васильевна для блезира, хотя было и так понятно – Антонина была одета в рабочую одежду.

– Если можно? – улыбнулась Антонина.

– Не только можно, но и нужно! – Василиса Васильевна сказала это бодро, но все равно в её голосе чувствовалось огорчение из-за того, что люди, к которым она успела уже привыкнуть за эти несколько дней, а возможно, и полюбить, уезжают. И, чтобы скрыть ту пустоту, которая появляется всякий раз, когда от нас уходят, уезжают те, к которым привязываешься сердцем своим и которые занимают не только физическое, но и психологическое пространство рядом и внутри тебя, Василиса Васильевна начала с каким-то излишним рвением резать хлеб и масло.

Антонина схватила тяжелый чайник с плиты, начала разливать чай по стаканам. И делала она это быстрее, чем вчера или позавчера, не осознанно торопясь выполнить последнюю работу здесь, в этом затерянном среди бескрайней топи болот и девственной тысячелетней тайги, поселке, в котором ни она, ни её сын уже никогда не побывают. Да и вспоминать, наверное, уже никогда не будут ни эту глупую, безрассудную поездку, ни эту глухомань, ни людей, живущих здесь. И в какой-то миг Антонине показалось, что они с Егоркой оказались совсем на другой планете, на которой жизнь идет своим чередом, или в кино – закончится пленка, зажжется свет и они, выйдя из кинотеатра, окунутся в свою привычную жизнь. И от этого чувства на душе у Антонины стало грустно, потому что она, может быть, впервые так остро почувствовала, как летит время, как меняется жизнь. Её жизнь. Как летит её время: стремительно и неумолимо.

Накормив рабочих, сами уселись за стол завтракать.

– Не спешите, поешьте поплотнее, все равно Николай Петрович еще с лесоповала не подъехал, – сказала Василиса Васильевна. – А я сейчас.

Василиса Васильевна ушла на кухню, но вскоре вернулась с холщовым мешочком, листком бумаги, документами Антонины и химическим карандашом.

– Вот ваши документы – проверьте, все ли на месте? Сухой паек в дорогу и расчет – вот здесь, распишись.

– За что? – удивилась Антонина.

– Вы же работали. – Она улыбнулась Егорке. – А у нас все по-честному. – Василиса Васильевна отсчитала сто рублей. – На дорогу хватит, – улыбнулась она.

– Спасибо! – Антонина в порыве обняла справедливую женщину.

– Заработали, – сказала Василиса Васильевна – А если вдруг надумаете вернуться – знайте, что вас здесь ждут, – улыбнулась она.

– Спасибо, баба Вася, – произнес Егорка.

– На здоровье! – Василиса Васильевна обняла мальчишку и чмокнула его в щечку. – Ну все. Провожать вас не буду. Когда переоденешься и возьмешь чемодан, ключ от комнаты отдашь Николаю Петровичу… А вот и он подъехал.

У столовой остановился груженный бревнами «студебеккер», из него вышел шофер, зашел в столовую.

– Еще раз доброе утро! – сказал он. – Я сейчас быстро разгружусь, прицеп отцеплю и подъеду!

– Езжай, Николай Петрович, сразу к бараку, – сказала Василиса Васильевна.

– А посуду помыть? – спросила Антонина.

– Без тебя управлюсь. Николай быстро обернется – там же кран. А ему надо за новой партией бревен ехать на лесозаготовки. Так что идите собирайтесь и будьте наготове! – скомандовала напоследок Василиса Васильевна.

До пристани доехали быстро и спокойно. Под мерный гул мотора Егорка, как в прошлый раз, не уснул, а смотрел по сторонам: на огромные ели, сжимающие дорогу с двух сторон, которые своими колючими зелеными лапами пытались схватить за бока «студебеккер» и остановить его; на узкую дорогу, глубокие колеи которой так и были заполнены водой, и это несмотря на то, что дождей в эти дни не было. Только вода в этих колеях была прозрачной, отражала редкие высокие облака, которые плыли, покачиваясь, в такт автомобиля, пока колеса лесовоза не въезжали в эти лужи-колеи. Смотрел на дядю Колю, который уверенно рулил этой мощной машиной. Антонина, напротив, под мерный гул машины погрузилась в себя, лишь изредка выныривая из своих мыслей, когда натыкалась на знакомые места на дороге: вот здесь они стояли с Егоркой и огромным чемоданом посреди огромной лужи, когда первый раз увидели «студебеккер», вот в этом месте, она первый раз вступила с обочины в расхристанную грязь дороги. Вспоминала, и казалось, что это было уже так давно. И вновь погружалась в беспокойные думы: придет ли сегодня пароход или придется ночевать в заброшенной избе при пристани? И, главное, как там будет в городе? Что их там ждет?

– Приехали! – сказал шофер. – Значит, не понравилось у нас, землячка?

– Почему? Наоборот, понравилось! Отдохнули, как на курорте, – улыбнулась Антонина.

– Не понравило-о-ось, – добродушно потянул Николай.

– Почему? Люди хорошие. А природа?! Но ему надо в детсад, а там и в школу, – кивнула на Егорку Антонина.

– Отца ему надо хорошего. – Николай погладил Егорку по голове.

Антонина промолчала, потом сказала:

– Спасибо вам за все, Николай Петрович!

Шофер помог вытащить из кабины стоявший торцом чемодан, сел в «студебеккер», хлопнул дверцей и, врубив первую скорость, нажал на газ. Лесовоз развернулся и неспеша тронулся в сторону поселка леспромхоза, а шофер смотрел в зеркало заднего вида на молодую женщину, одетую по-городскому: в ситцевое платье, в туфли на каблучках, надетые на белые носочки, на тяжелый с металлическими уголками чемодан, стоявший рядом с ней, и на мальчишку, державшегося за руку мамы, у которого на голове была белая панамка. Женщина и ребенок с высокого берега смотрели вдаль, туда, куда уходила извивающаяся лента великой реки, пытаясь разглядеть плывущий белый пароход. Но самого шофера с его лесовозом ждали на лесоповале, и потому он сильнее нажал на газ, разгоняя быстрее свой надежный «студебеккер».

Когда удаляющийся гул мотора совсем стих, в мире наступила первозданная тишина, нарушаемая лишь звуками крыльев огромных сине-зеленых стрекоз с огромными округлыми глазищами, которые выслеживали больших черных жужжащих мух, которых они ловили на лету. А потом, или это, может, только показалось, послышался чуть свистящий звук крыльев пары диких уток, которые летели с севера низко над водой. С севера, откуда должен был приплыть пароход. И утки в том месте, откуда они четыре дня назад взлетали, вдруг спикировали на воду, резко и часто махая крыльями против движения и тормозя лапами о воду, и, плавно опустившись, поплыли к берегу, поросшему осокой. И, видя все это, Егоркина душа поднялась над этим потрясающим миром, чтобы видеть еще больше прекрасного и удивительного, и полетела над высоким берегом, над блестящей на солнце широченной с водоворотами рекой, над теми утками, плывущими к своему гнезду, над зелеными, с отражающими небо осколками чистой воды, болотами, над тайгой, занимающей все свободное от реки и болот пространство, и где-то