Гиблый уезд - Владимир Евгеньевич Чернявский

хватая ртом горячий воздух, и замер. Впереди, закрывая небо, поднималась гигантская волна. Она нависла безразмерной стеной, словно океан поставили на бок, а потом с шипением и ревом ринулась вниз…

* * *

Истошно прокричал петух. Флавий поднял веки и сощурился от яркого солнечного света, бившего в окно горницы. У старосты в хате ничего не изменилось: так же в окружении лавок стоял стол, заваленный посудой, прикрытой широким рушником. Разве что появилась деревянная кровать с резными спинками, на которой под пуховым одеялом лежал Флавий. Рядом на скамье красовался его вычищенный и выглаженный мундир.

– Егор! – донесся со двора крик старосты. – Ты его благородию сапоги начистил?

Ответа Флавий не расслышал. Он откинул одеяло и сел на постели. Исподнее оказалось свежим. На удивление, нигде особо не болело. Ссадины на ладонях затянулись. Слегка ныли колени, ушибленные при падении в овраг, и ребра, стиснутые Колобом. При воспоминании о монстре Флавия передернуло. Он порывисто прикоснулся к груди и расслабился, нащупав змеевик. Залез за пазуху, достал медальон и положил на ладонь.

Серебристый кругляш лежал мертво, не проявляя никакой сверхъестественной силы. «Может, почудилось все?» – подумалось Флавию. Он слышал об особых газах на болотах, от коих бывают умопомрачения и галлюцинации. Может, и в Озерцах нечто похожее? Недаром столько ставков. От их гнилых испарений и дуреют люди. Всему есть объяснение. «Наблюдение, измерение, эксперимент», – пришла на ум любимая поговорка отца.

Флавий будто перенесся в небольшой кабинет в мансарде Кунсткамеры. Отец замер у стола. Орлиный нос, губы сжаты, сощуренные глаза внимательно следят, как в стеклянном тигле бурлит и пенится серая жидкость. Отец прищелкивает языком, берет пинцетом темную пластинку металла и осторожно опускает в тигель. Пластинка покрывается мелкими пузырьками и на глазах очищается до медного блеска. Отец довольно покачивает головой, будто говоря: «Гляди, как все просто, и никакого волшебства!» Лед превращается в воду, вода – в пар, а пар – снова в воду. Металл плавится, жидкость испаряется – вот и все чудеса, возможные в этом мире.

Флавий с облегчением улыбнулся, найдя для себя спасительную формулу, но тут же снова нахмурился, вспомнив предсмертные вопли казаков, попавшихся колобу. По спине пробежал холодок, на лбу выступила испарина. Флавий нервно облизнул пересохшие губы и почувствовал соленый привкус.

В сенях послышались торопливые шаги, дверь распахнулась, и на пороге появился староста. В руках он сжимал натертые до блеска ботфорты.

– А-а! Очнулись, пан! – Толстяк боком вошел в горницу и раскланялся. – Два дня пролежали. Такое дело сделали: извели злыдня! Я уж и письмо благодарственное в город написал. – Он осторожно, будто драгоценность, поставил сапоги Флавия на пол рядом с лежащим на лавке мундиром. – Казаков только жалко, гарные парни были! – Цокнул языком и перекрестился. Подошел к столу и сдернул покрывавший его рушник: – Садитесь, откушайте!

Стол ломился от яств. На широком блюде лежал кусок окорока, в мисках – запеченные куриные ноги, неизменные вареники и галушки, округлые паляницы, в кувшине – квас. Возле пустой тарелки призывно блестели начищенные столовые приборы, видно, вынутые из закромов специально для дорогого гостя. По горнице разнесся аромат съестного. В животе заныло, рот наполнился слюной. Флавий поднялся с кровати и как был в исподнем, так и подсел к столу.

Часа через два Флавий выехал со двора. Погода окончательно наладилась, будто не осень вовсе, а середина весны. С чистого, без облачка, неба светило теплое солнце. Его лучи приятно грели лицо, подначивая слезть с коня, забраться на косогор и залечь в траве, прихватив с собой приятное чтение. Село ожило. За плетнями в огородах суетились крестьяне, у ближайшего ставка гурьбой играли дети. Тявкали невесть как спасшиеся собаки. Флавий размышлял, что писать городничему в отчете, да и вообще… Хотелось просто вычеркнуть прошедшие дни из памяти и жить, будто и не случилась вся эта чертовщина с байками о Черном Касьяне, ожившим тестом и странной силой, исходящей из медальона. Глупо менять взгляды на жизнь из-за одного нелепого случая в безвестных Озерцах…

– Егор! Долго еще? – Крик старосты прервал размышления Флавия. – Неси коням воду!

Флавий обернулся и обмер. Через двор шагала сложенная из березовых чурбанов кукла саженного роста. В грубых деревянных руках она тащила по кадке с водой.

Глава 2. Горох

Флавий вглядывался в окружающую темноту. Ни огонька, ни просвета. Только шорох, словно гигантская змея сжимает кольца. «Тук-тук! Тук-тук!» – послышался тихий ритмичный звук. Он медленно нарастал, становился четче и наконец оформился в приближающиеся шаги. Кованые набойки бряцали по граниту: с пятки на носок, с пятки на носок… Тьма впереди сгустилась, исторгнув из себя черную человеческую фигуру. Она быстро приближалась, неся за собой липкий осязаемый ужас. Позади Флавия вспыхнул яркий свет, как если бы зажгли корабельный фонарь. Черная тень отпрянула обратно в темноту. Флавий обернулся. В сажени от него высилась кукла, сложенная из березовых чурбанов. На ее груди ослепительно сиял отцовский медальон…

Сердце бешено колотилось. Флавий распахнул глаза и рывком сел на кровати. Через погруженную в полумрак комнату протянулась блеклая полоска лунного света. Из приоткрытого окна веяло ночным холодом. С улицы доносилось глухое уханье сыча. Флавий вытер пот со лба. Неделя минула с возвращения из Озерцов в Кобеляки, но по ночам ему продолжали сниться кошмары. Флавий твердил себе, что сны – всего лишь рефлекс спящего мозга, отрыжка дневных впечатлений, как писал великий Декарт в «Трактате о человеке», но уговоры не помогали. Стоило сонно сомкнуть веки, и Флавий снова оказывался в шуршащей темноте.

Он поежился, вспоминая концовку сна с чурбанным големом. А как еще называть найденную в Озерцах куклу? Конечно, Флавий считал подобное сказками, но в свое время, как и многие студенты, зачитывался писаниями Людвига фон Арнима, впитавшими верования еврейских каббалистов. Глиняную куклу, именуемую «големом», оживляло специальное слово, нанесенное ей на лоб. То ли «жизнь», то ли «истина» на иудейском, Флавий точно не помнил. У местной деревяшки, правда, никаких надписей на чурбанах не наблюдалось, но вела она себя как живая и нрава была спокойного. Селяне звали своего голема Егором. Кто и зачем дал кукле имя, сказать они не смогли, да и Флавий особо не допытывался.

– А что такого, пан? – разводил пухлыми руками староста. – Очень полезная в хозяйстве тварь: и огород вскопает, и борща сготовит… – Лицо толстяка лоснилось от пота, на губах застыла вымученная улыбка. – Видать, баба вместе с колобом и этого наворожила. – Он тыкал толстым пальцем в стоящую посреди двора чурбанную куклу. – Дети нашли его