Три раны - Палома Санчес-Гарника

– Нет, жена и дед зовут меня Гумер, но никто кроме них так не делает.

– Тогда, с вашего позволения, я буду звать вас Гумер.

Он снисходительно посмотрел на меня.

– Зовите как хотите.

Подходя к фонтану «Рыбы», я посмотрел на окно Хеновевы.

– Вот там живет Хеновева, бабушка Карлоса Годино.

– Да, да, я знаю. Здесь на углу стоял дом дона Онорио. Я не раз бывал здесь в детстве. Мой отец тяжело болел, и дон Онорио очень помогал нам, приходил каждый раз, когда это было нужно, и днем, и ночью. Хороший был человек.

Мы прошли вдоль по улице еще метров пятьдесят и остановились напротив невысокого двухэтажного дома с выбеленными известкой стенами и узким балкончиком над входом. Одним из последних реликтов того самого села, что стояло на этом месте совсем недавно.

– Вот мой дом. Надеюсь, тесть еще не спит, в последнее время он только и делает, что дремлет.

Он достал ключ и вставил его в замочную скважину. Открыв дверь, крикнул:

– Эрминия! Проходите, проходите, – и он махнул мне рукой. – Эрминия!

– Я на кухне, – послышался совсем рядом резкий женский голос.

– Я привел гостя к твоему отцу.

Секундная пауза, и из одной из дверей высунулась голова Эрминии.

– Кого ты привел?

– Этот сеньор хочет поговорить с твоим отцом.

Женщина оглядела меня с головы до ног.

– И чего вам надо от моего отца?

– Не дури, Эрминия. Он хочет поговорить с ним о войне.

– О, тут мой отец много чего может порассказать, – фыркнула она, не скрывая, что мой визит ей неприятен.

– Он в гостиной?

– Да, но я готовлю ему ужин.

– Не волнуйтесь, сеньора, – сказал я, несколько напуганный ситуацией. – Я не причиню лишнего беспокойства.

– Да нет никакого беспокойства, проходите. Просто Эрминия у меня женщина суровая – хорошая, но суровая.

Жена Гумера скривилась и снова скрылась на кухне, откуда шел сильный запах овощного супа.

– Проходите, я представлю вас Эухенио, лучшему могильщику Мостолеса за всю его историю.

Мы переместились в гостиную, где, по сравнению с прихожей, стояла адская жара. Там нас дожидался очень худой старик, почти что скелет с запавшими глазами и торчащими вперед скулами, обтянутыми тонкой мраморно-белой кожей, на которой ярко выделялись пигментные пятна. Оставшиеся четыре волоса были аккуратно уложены набок, но не могли скрыть блестящего бугристого черепа. Одет старик был в светлую пижаму с темно-синим кантом. Ноги, как и Хеновева, прятал под скатертью теплого стола. Его водянистые глаза с любопытством смотрели на меня. На лице нарисовалась улыбка.

– Дед, я привел к тебе гостя, чтобы ты не говорил потом, что никому не нужен.

Я держался на шаг позади Гумера и благоразумно выжидал. В крошечной гостиной стояли стол с угольной грелкой, два одинаковых кресла, на одном из которых расположился старик, деревянная скамья, два стула и комод с шестью ящиками. Ни картин, ни занавесок на зарешеченном окне, выходившем на улицу, по которой мы пришли. Голые белые стены, тяжелый пересушенный воздух от жаровни под скатертью стола, дряхлый старик, доживающий свой век, – все это напоминало о прошлом, когда холодные зимние вечера протекали в тишине под тиканье старых ходиков и старики дожидались своего часа, сидя у окна и отстраненно глядя на жизнь по ту сторону.

– Что за гость? – спросил старик тонким, тихим и слабым голосом, словно испуганный ребенок.

– Этот человек хочет порасспросить о том, что происходило с тобой во время войны.

– Во время войны? – он слабо улыбнулся и наморщил лоб. – Давно это было. Зачем ему знать про войну?

Зять наклонился прямо к его уху, чтобы старик лучше слышал. Судя по всему, он был глуховат.

– Он писатель. Книги пишет.

В его словах мне послышалась легкая издевка, но меня это не волновало.

– Ну пусть пишет, – ответил старик ломающимся, дребезжащим голосом. – И очень хорошо… что пишет, – и он на мгновение умолк, глядя куда-то вдаль, потом снова вернулся к нам. – Я выучился писать и читать на войне у одного священника. Если бы не он, не научился бы, такая штука. Потом мне это слабо пригодилось, писать в смысле, я почти ничего не писал за свою жизнь, мне хватало знать, где чья могила. Я и не читая знал имя на каждой плите, кто где лежал.

Он говорил, погрузившись в себя, медленно, хрипло и устало.

Гумерсиндо повернулся ко мне и жестом предложил подойти.

– Садитесь на этот стул, как можно ближе, потому что он глухой, как тетерев. Вам придется почти что кричать, чтобы он вас понимал.

Я сел, улыбнулся, стараясь выглядеть как можно дружелюбнее, и пододвинулся к старику. Тот смотрел на меня с любопытством, слегка улыбаясь.

– Здравствуйте, дон Эухенио, рад познакомиться, меня зовут Эрнесто Сантамария.

– Уф, такими темпами мы никогда не закончим, – Землекоп склонился к уху тестя и медленно и громко сказал: – Этот сеньор хочет знать, был ли ты знаком с… – и он вопросительно посмотрел на меня. Я тут же отреагировал и назвал ему имя и фамилию Андреса и Мерседес.

Услышав их имена, старик нахмурился, выпрямился и настороженно и удивленно посмотрел на своего зятя.

– Это один из братьев Чернявых.

– Если меня верно проинформировали, – сказал я, повысив голос и приблизившись к старику, чтобы он хорошо меня слышал, – они жили на улице Иглесиа, по соседству с доном Онорио, врачом, и его дочерью Хеновевой.

Старик продолжал недоуменно смотреть на меня. Затем повернулся глазами к зятю, не обращая на меня никакого внимания.

– Что он хочет знать про Чернявых?

Я повторил, хотя вопрос был адресован не ко мне, словно он решил, что будет говорить только с зятем.

– После войны Андрес исчез, я хочу знать, что с ним стало.

Я заметил, что старик дернулся от моих слов и встревоженно посмотрел на своего зятя. Гумер тоже обратил на это внимание.

– Андрес Абад был одним из братьев Чернявых, сыном Марии, – он махнул своей рахитичной, высохшей рукой с деформированными костями, казалось, что она вот-вот отвалится, – вдовы Сакариаса, схоронившей мужа где-то в тридцатые. Ее мужа все звали «Стена». Я помогал моему отцу его хоронить. Мария умерла в годы войны, считалось, что от горя, после того как красные забрали обоих ее детей.

– А вы знаете, что произошло после войны с Андресом и его женой Мерседес Манрике, – продолжил настаивать я, – дочерью женщины по имени Николаса?

Старик скривил губы и вжался головой в плечи, словно прячась от меня. Покосился на своего зятя и уставился в пустоту. Тогда в дело вступил Гумер.

– Время было тяжелое, –