Кенигсберг - Алексей Лапышев

смеялись. Алина рассказывала историю про конюха и баян. Георгий и Евдокия сидели рядом и разговаривали о том, что для них было разговором — то есть ни о чём, — но смотрели друг на друга так, что мне хотелось крикнуть: «Ну, признайтесь наконец!»

—Ваше Величество, — Борис-Порфирий поднял кружку чая, — а ведь тут хлеба нет. Как в Кёнигсберге. В Кёнигсберге тоже к чаю хлеба нет.

—В Кёнигсберге к чаю пироги есть, — сказала Лизхен.

—В Питере к чаю пироги нет, — сказал Борис-Порфирий.

—В Питере к чаю есть ты, — сказала Алина.

И Борис-Порфирий засмеялся — и не понял, что над ним смеются. А Алина поняла. И покраснела. И это было прекрасно.

Мы шли по городу, и я смотрел на людей, на улицы, на дома, на снег, на Анну — и думал: вот это и есть страна. Не карта, не указ, не полк. Страна — это вот эти люди, которые живут в этих домах, ходят по этим улицам, пьют этот чай, любят вот этих вот и ругаются с теми. И всё, что я делаю — реформы, указы, Сенат, полки, — делается для того, чтобы вот эти люди жили лучше, чем жили. И чтобы жили — дольше, чем жили. И чтобы жили — спокойно.

И теперь — пока хоть на час — они жили спокойно.

___________________________________________________________

А на следующий день — снова Сенат. Утро.

И на этот раз тема была не об землях — о людях. Я вносил на рассмотрение новую версию Табели о рангах.

Проект «Табели о рангах», представленный Императором Сенату 8 декабря 1762 года.

Каждому сословию открывается путь службы: от ряда солдата до фельдмаршала, от работника до канцлера. Ранг даётся за службу и заслуги, а не за рождение. Потомственное дворянство присваивается с высших чинов, личное — со средних, свободные состояния — с низших, но ни один класс не заперт.

Каждому рангу соответствуют титул, чин и сфера ответственности — в армии, на флоте и в гражданской службе. От рядового первого класса до императора — двадцать шесть ступеней.

Купцы, поднимаясь по классам специалистов и службы, могут достигнуть потомственного дворянства. Дворяне — достигнуть графства и княжества. Титулованные — отвечают за землю и людей, и лишаются титула за бесчестье, измену и отказ от службы.

Так устанавливается порядок, в котором каждому ясно, кто и кому подчинён, и всякому видно: путь вверх открыт тому, кто служит.

—Господа, — сказал я. — Зачем это нужно? Затем, что империя — это не толпа, у которой есть царь. Империя — это механизм, в котором каждый винтик знает своё место и видит — куда можно подняться. Лифты для людей, во всех сословиях. Чёткая система, кто и кому подчинён. Упорядоченность.

—Ваше Величество, — Борис Григорьевич Юсупов поднялся, спокойный, с той мягкостью, за которой всегда расчёт. — Это — грандиозная реформа. Вопрос один: дворянство будет нам это прощать?

—Дворянство, Борис Григорьевич, — сказал я, — будет нас это любить. Потому что дворянин теперь не тот, кто родился с бумагой, а тот, кто служит и поднимается. А значит — его дети тоже могут подняться. И его род не истощается, а растёт.

—А купцы? — спросил Савва Яковлев, крупный купец, новый, свежий, с руками, которые помнят пуды и цены.

—Купцы могут попасть в дворяне, — сказал я. — Дворяне — в титулованные. Титулованные — в управляющие землёй. Всё открыто. Путь наверх — через службу, через мастерство, через заслугу.

—А вниз? — тихо спросил кто-то из задних рядов.

—Вниз тоже. За измену, за бесчестье, за отказ от службы. Титул — не навсегда. Титул — как дом: нужно содержать.

И зал загудел. Как загудел!

Старшие спорили, молодые соглашались, вельможи крутили головами, а рядом с ними — новые лица: Бакиханов смотрел на Табель и находил там знакомые ему по Баку слова — беки, ханы, титулы; Ким искал своё место и своё место нашёл; Крайцер записывал — что-то он записывал со скоростью, с какой я говорю.

—Это много, — сказал наконец Пётр Борисович Шереметев. — Двадцать шесть ступеней. Много ступеней.

—Много, — согласился я. — Но и порядка много. И это порядок на столетия, а не на год.

—А кто будет следить, чтобы ступени не забылись?

—Сенат. И я. И ежегодный доклад по каждой ступени. И, прошу вас, господа: пусть каждый род, каждый дом, каждый человек в империи увидит эту Табель и поймёт: путь открыт. Если служишь — поднимешься. И тогда империя будет держаться не на страхе и не на крови, а на честной службе.

—А если кто-то хочет вверх, но не умеет служить? — спросил, как всегда точно, Михаил Долгоруков.

—Тогда он останется там, где был, — сказал я. — И это будет честно.

И все согласились. Да, много. Но и порядка много.

И когда заседание закончилось, я остался один — с картой, с Табелью, с указами — и смотрел на бумагу и думал о том, что империя — это не то, что берут. Империя — это то, что строят. И мы сегодня её построили ещё на один этаж.

____________________________________________________________

А потом — новгородцы. Слобода.

Я поехал к ним через пару дней. И увидел то, чего не видел никогда ни в одной из своих жизней — а видел я многое.

На земле, которую я им дал, за неделю поставили десять домов.

Десять! Не дворцов, не особняков — домов. Бревенчатых, тёплых, с печами, с окнами, с крышами, с порогами. И это были дома, которые строили сами будущие жильцы — новгородцы, питерские мастеровые, солдатские вдовы, сироты. Родька ходил среди стройки как хозяин — не барин, а хозяин: ему кланялись не из страха, а из-за того, что он умел и знал.

—Дык вот, Ваше Величество, — говорил он, показывая мне стройку, — вот тут у нас трактир будет. Вот здесь дома. Вон там — баня. А тут — колодцы и конюшня. Всю зиму будем достраивать, к весне — заселим.

—Ты считал, сколько нужно леса?

—Степан считал.

—Степан?

—Степан Ратманов, Ваше Величество. Он теперь у нас главнее всех: читает, считает, писаря обучил. Говорит, что леса на сорок домов