Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра - Алекс Стар

и его голос вибрирует в груди у самого моего уха. — Горный суслик. У них глаза отражают свет. Они безобидны, Ляля.

— Суслик? — я отрываю лицо от его рубашки и заглядываю ему в глаза. — Точно суслик?

— Точно суслик, — он убирает нож обратно в ножны, но руку с моей спины не убирает. — Я же говорил тебе — не уходи далеко.

И я вдруг понимаю, что стою, прижимаясь всем телом к своему свёкру, и что каждая клеточка моего тела поёт от этой близости. Моя грудь расплющена о его торс, бёдра касаются его бёдер, и где-то там, внизу, я чувствую, как что-то твёрдое упирается мне в живот.

И оно было не таким твёрдым минуту назад! Оно становится твёрже с каждой секундой.

Я это явственно ощущаю теперь!

Сулейман смотрит на меня сверху вниз, и я вижу, как темнеют его глаза. Его рука на моей спине замирает, пальцы чуть сильнее вжимаются в ткань платья. Он чувствует то же, что и я. Он знает, что я чувствую его возбуждение. Воздух между нами накаляется так, что, кажется, ещё немного — и он заискрится.

— Ляля, — его голос теперь совсем низкий, грудной, и моё имя в его устах звучит как молитва и проклятие одновременно. — Ты играешь с огнём, девочка.

— Я не играю, — шёпотом отвечаю я, и мои руки, вместо того чтобы оттолкнуть его, ещё крепче сжимаются на его рубашке. — Я... я просто испугалась суслика.

— Суслика, — повторяет он, и вдруг его губы изгибаются в усмешке. Той самой, от которой у меня внутри всё переворачивается. — Который оказался комаром-птеродактилем. У тебя богатое воображение, невестка, — резко отстраняется он от меня, я вижу, каким холодным снова становится его взгляд.

— Зато у вас его, похоже, совсем нет, — я не знаю, откуда берутся силы на дерзость, когда мои колени подкашиваются от его близости. — Вы даже шакала от суслика отличить не можете. Спасибо, что помогли мне разобраться с вашими сусликами, но я не успела… Ну… Вы понимаете… Сделать свои дела… Так что я, пожалуй, пойду, только уже подальше, — уже несусь я прочь, пока слёзы обиды душат меня.

Я не знаю, чего я хочу, но одно знаю точно — мне нужно бежать, как можно скорее.

От этого наваждения.

От моего свёкра.

От этого пламени, которое сейчас пожирает меня.

9

Я бегу.

Ноги сами несут меня прочь от валуна, прочь от расстеленного одеяла, прочь от мужчины, чей запах буквально преследует меня. Сердце колотится где-то в горле, и каждый его удар отдаётся в висках горячей пульсирующей болью. Я не разбираю дороги — просто несусь вниз по склону, хватаясь за колючие кусты, царапая ладони о камни, и слёзы, которые я так долго сдерживала, наконец-то прорываются наружу.

Какая же я дура. Какая невероятная, непроходимая дура.

Я ведь почти поцеловала его. Почти позволила его рукам сделать то, о чём они так откровенно просили. Я, замужняя женщина, жена его сына, стояла, прижимаясь всем телом к своему свёкру, и мечтала только об одном — чтобы он не отпускал меня. Чтобы его ладони скользнули ниже. Чтобы его губы накрыли мои.

— Ненавижу! — выкрикиваю я в пустоту гор, и эхо подхватывает мой крик, разнося его по ущельям. — Ненавижу его! Ненавижу себя!

Но даже сейчас, когда я спотыкаюсь о корни и камни, когда острые ветки хлещут меня по лицу, моё тело помнит. Помнит жар его ладоней на моей талии. Помнит твёрдость его груди под моими пальцами. Помнит то, как его желание упиралось в мой живот — горячее, требовательное, не оставляющее сомнений.

Я должна бежать. Бежать от этой запретной страсти, от этого наваждения, которое накрыло меня с головой и не отпускает. Бежать, пока я не натворила того, о чём буду жалеть всю оставшуюся жизнь. Пока мы оба не натворили ужасных бед.

Где-то впереди слышен нарастающий гул — это горная река, та самая, которую мы пересекали с отарами по каменному мосту несколькими часами ранее. Я бегу на этот звук.

Я вылетаю на берег и на мгновение замираю. Река — совсем не та безобидная горная речушка, какой она казалась с моста. Это бешеный, ревущий поток, который несётся между камнями, взбивая белую пену, и от одного взгляда на него у меня кружится голова. Вода — ледяная, я знаю это даже без прикосновения, просто по тому, как от неё веет холодом.

Я делаю шаг вдоль берега, пытаясь найти более пологое место для спуска. Ещё шаг. Камни под ногами скользкие, поросшие мхом, и я двигаюсь осторожно, придерживаясь за скалу. Ещё шаг...

Моя нога соскальзывает.

Я не успеваю даже вскрикнуть — просто мир вдруг переворачивается, и я лечу вниз, прямо в ледяную, ревущую воду. Удар о поверхность выбивает из лёгких весь воздух. Холод пронзает моё тело тысячей ледяных игл, и я открываю рот, чтобы закричать, но вместо крика в горло врывается вода.

Течение подхватывает меня, как пушинку, и тащит вниз по руслу. Я пытаюсь ухватиться за камни, но мои пальцы соскальзывают с мокрой поверхности. Я пытаюсь плыть, но тяжёлое бархатное платье, намокнув, превращается в каменный мешок, который тянет меня на дно. Оно обвивается вокруг моих ног, сковывает движения, и я чувствую, как ухожу под воду всё глубже и глубже…

Мои лёгкие горят. Перед глазами мелькают какие-то обрывки — лицо Ибрагима в день нашей свадьбы, смеющееся и такое родное. Усмешка Сулеймана, от которой у меня внутри всё переворачивалось. Мои родители. Наша городская квартира. Глупый осёл Сабий с его трубным криком. Всё это проносится передо мной за какие-то доли секунды, и я понимаю, что это конец.

Я не хочу умирать.

Я хочу жить. Хочу, чтобы он нашёл меня. Хочу, чтобы его руки снова обхватили мою талию, а его голос назвал меня «девочка» с той особенной, хрипловатой нежностью, которую я услышала сегодня впервые. Хочу...

Темнота накрывает меня, и я перестаю бороться…

Первое, что я чувствую — это губы.

Тёплые, жёсткие, требовательные губы на моих губах. Они вдувают в меня воздух — горячий, пахнущий табаком и горными травами, — и моя грудь поднимается, а из горла вырывается судорожный хрип. Я пытаюсь открыть глаза, но веки налиты свинцом.

Снова губы. Снова горячее дыхание, заполняющее мои лёгкие. А потом