Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра - Алекс Стар

моему телу под буркой — горячие, шершавые, с мозолями от поводьев и кинжала, — и каждое их прикосновение оставляет на моей коже огненный след. Он гладит мою талию, поднимается выше, к груди, и когда его большой палец касается затвердевшего соска, я выгибаюсь дугой, впиваясь ногтями в его плечи.

— Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь, девочка, — рычит он мне в шею, и его голос вибрирует у самого моего уха, посылая волны дрожи вниз, в самый центр моего естества. — Я с ума с тобой схожу. С той самой минуты, как ты стягивала с меня ботинки. С той минуты, как ты стояла передо мной на коленях и смотрела своими дерзкими глазищами...

— Ну так и сойди уже, — выдыхаю я, и мои пальцы расстёгивают его рубашку. Пуговицы летят в стороны, но никому из нас нет до этого дела. — Хватит разговоров, Сулейман. Будь мужчиной.

Он замирает на мгновение, а потом его глаза вспыхивают чем-то первобытным, диким, и он срывает с себя жалкие остатки рубашки.

Я вижу его тело впервые — и у меня перехватывает дыхание. Это тело воина. Широкая грудь, покрытая тёмными завитками волос, которые спускаются дорожкой вниз, под ремень брюк. Мощные плечи, бугрящиеся мышцами при каждом движении. Шрамы — один на ребре, тонкий и белый, другой на плече, похожий на след от когтей. Я провожу по ним пальцами, и он вздрагивает.

— Ты такая красивая, — говорит он вдруг, и его голос звучит так непривычно тихо. — Такая тёплая. Такая мягкая. Я не могу больше ждать, Ляля...

— И не надо, — я сама тяну его бурку вниз, открывая своё тело его взгляду. Пусть смотрит. Пусть видит всё — мои пышные готовые на всё бёдра, мою полную грудь, мой округлый животик, за который Ибрагим называл меня квашнёй. Пусть видит и пусть хочет. — Я не фарфоровая кукла. Я живая женщина. Твоя женщина.

— Моя. Скажи это ещё раз.

— Твоя, — шепчу я, и он накрывает моё тело своим…

Его бёдра — твёрдые, как горная порода, — вжимаются в мои мягкие, податливые, и я чувствую, как его стальное желание упирается в мой живот острым кинжалом. Теперь его ничто не сдерживает — ни ткань брюк, ни остатки совести, ни мысли о сыне. Только я и он, и этот цветущий горный луг вокруг нас.

Овцы, разбредшиеся по склону, косятся на нас с недоумением. Сама природа здесь, на высоте, среди гор и облаков, кажется, принимает наш грех как что-то правильное. Как что-то, что должно было случиться. Я замираю, готовая принять этого мужчину в себя.

Принять свою судьбу.

Сладкий всхлип вырывается у меня из груди и тонет в гуле…

Чего?!

Это горный обвал?

Мы оба замираем, пока где-то над нами по всей долине, отскакивая от гор, разносится какой-то странный бешеный гул.

Что-то загораживает солнце, я открываю глаза и вижу тёмное пятно на небе над нами, которое всё увеличивается, пока вдруг не превращается в огромного гудящего комара-птеродактиля.

Всё как я и рассказывала.

Только это вертолёт, который сейчас приземляется в двухстах метрах от нас, распугивая овец и баранов…

Сулейман продолжает лежать на мне, но резко вскакивает, натягивая на себя штаны, а я судорожно прикрываюсь буркой.

Из вертолёта выпрыгивает какой-то мужчина и уверенно направляется к нам.

— Каро Сулейман, — подходит он ближе, широко улыбаясь и расставляя руки для объятий. — Так и знал, что найду тебя здесь. Ты что, от меня прячешься? — и тут его взгляд падает на меня. — О, так ты не один… — и я вижу, как его глаза жадно скользят по моему еле прикрытому телу.

Поздно кутаться, он явно успел рассмотреть всё, что хотел, и теперь облизывает глянцевые чуть пухлые губы.

— Да мы тут… Искусственное дыхание делаем, — смущённо бормочет Сулейман, заливаясь алой краской.

И тут же приосанивается, берёт себя в руки и произносит уже твёрдым властным тоном, которым привык со мной разговаривать с самого начала:

— Невестку воспитываю! Кавказская традиция. Глупая девка, не умнее овцы, мозгов совсем нет: побежала и свалилась в горный речку. Еле откачал, — объясняет он своему приятелю, который всё ещё не сводит с меня своего похотливого взгляда.

И то, что он видит, явно приносит ему удовольствие.

До меня не сразу доходит смысл слов, которые только что произнёс мой свёкр, но когда доходит, я буквально взрываюсь от гнева.

Овца? Глупая девка?! Я ему покажу!

Только минуту назад он мне шептал жаркие признания, а теперь на публику строит из себя грозного горца?!

И я встаю в полный рост, совершенно забыв о том, что я полностью раздетая.

У мужчины напротив буквально отваливается челюсть, и я слышу хриплый возглас, вырывающийся у него из груди:

— О Мадонна миа…

11

Я стою, совершенно голая, перед двумя мужиками, и мой свёкр только что сравнил меня с овцой. С тупой овцой, у которой мозгов меньше, чем у барана. После того, что между нами было. После того, как его губы шептали мне в ухо самые нежные слова, на которые только этот козёл, видимо, способен. После того, как мы…

Ярость закипает во мне с такой силой, что я забываю о том, что на мне нет ничего, кроме бурки, которая тут же соскальзывает с моих плеч. Забываю о том, что ветер обдувает мою обнажённую грудь. Забываю обо всём, кроме одного — этот человек, этот горный баран, только что унизил меня перед посторонним.

— О мамма миа… — снова издаёт стон восхищения иностранец, и его глаза, похожие на две переспелые оливки, буквально прилипают к моему телу. Он смотрит на меня с таким неприкрытым восхищением, с таким голодным обожанием, что я на мгновение теряюсь. А потом в моей голове созревает план.

Ах, значит, я глупая овца? Значит, меня надо воспитывать? Ну хорошо же, мой дорогой свёкр. Сейчас я тебе покажу такую овцу, что ты своих баранов не узнаешь.

— Ляля! — рычит Сулейман, заметив, что его бурка валяется у моих ног. — Прикройся немедленно!

— Ах, простите, — я хлопаю ресницами с самым невинным видом и медленно, очень медленно наклоняюсь за буркой, давая итальянцу возможность рассмотреть всё.

Всё, что мой свёкр ещё несколько минут назад считал своим. Своим и ничьим