Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра - Алекс Стар

— давление на грудь. Сильное, ритмичное. Чьи-то большие ладони надавливают мне на грудную клетку, раз за разом, и я слышу сквозь гул в ушах чей-то голос:

— Давай, девочка. Давай. Дыши. Ну же!

Этот голос. Я знаю этот голос. Он снился мне сегодня ночью — единственные три часа сна, которые мне были позволены.

Я с усилием разлепляю веки, и мир обретает очертания. Надо мной — небо. Ослепительно синее горное небо с редкими облаками. И лицо. Лицо, которое закрывает собой полмира.

Сулейман.

Он склонился надо мной, и его чёрные глаза — те самые, что сегодня утром смотрели на меня с усмешкой, — сейчас полны такого ужаса и такой нежности одновременно, что у меня перехватывает горло. Его губы бледные, искусанные, с них срывается хриплое, прерывистое дыхание. Его волосы, обычно зачёсанные назад, разметались и падают на лоб мокрыми прядями.

— Ляля! Ты очнулась, девочка? Как ты меня напугала! Как же ты меня напугала...

Он шепчет это снова и снова, и его рука ложится на мою. Его большой палец гладит мою скулу, стирая капли воды — или, может быть, слёз, я не знаю.

— Я думал, ты умерла, — хрипло произносит он.

Я пытаюсь что-то сказать, но из моего горла вырывается только слабый хрип. Я перевожу взгляд вниз, на своё тело, и вдруг осознаю, что лежу на берегу совершенно голая. Моё бархатное платье — то самое, что тянуло меня на дно, — лежит рядом, разорванное от ворота до подола. Пояс с монетками сорван и отброшен в сторону. Я полностью обнажена, если не считать тонких кружевных трусиков, которые чудом уцелели.

— Вы... — я сглатываю, пытаясь справиться с голосом. — Вы раздели меня...

— Ты была без сознания, — его голос становится жёстче, словно он оправдывается перед самим собой. — Твоё сердце не билось. Мне пришлось делать массаж сердца. Это платье... оно мешало. — Он смотрит на меня, и в его глазах мелькает что-то тёмное, собственническое.

Я пытаюсь прикрыться руками, но он перехватывает мои запястья.

— Не надо, — говорит он хрипло. — Ты замёрзнешь. Нужно снять с тебя всё мокрое.

— На мне уже ничего нет, — шёпотом отвечаю я, и мои щёки заливает краска. Я лежу перед ним абсолютно беспомощная, дрожащая от холода и от того, как его глаза скользят по моему телу.

— Есть, — он кивает на мои трусики, и я с ужасом понимаю, что он прав — мокрое кружево прилипло к моей коже, ничего не скрывая. Он замечает это. Его взгляд задерживается там, на тёмном треугольнике, просвечивающем сквозь влажную ткань, и я вижу, как вздувается жила на его шее.

— Не смотрите, — жалобно блею я, но мой голос звучит так слабо и жалко, что я сама понимаю — он не послушается.

Сулейман срывает с плеч свою тяжёлую бурку — ту самую, из плотного овечьего войлока, что была приторочена к седлу его коня, — и набрасывает мне на плечи. Грубая шерсть царапает мою замёрзшую кожу, но от неё исходит тепло — его тепло, запах его тела, и я инстинктивно кутаюсь в неё, как в кокон.

— Я должен снять это, — его голос теперь низкий и опасный, и он смотрит на мои трусики так, словно они — его личный враг. — Ты заболеешь, если останешься в мокром.

— Я сама, — шепчу я, но мои пальцы не слушаются — они слишком замёрзли, слишком дрожат.

— Я сделаю это, — он наклоняется ближе, и его руки ложатся на мои бёдра. Я чувствую их жар сквозь холод моей кожи, и из моего горла вырывается судорожный вздох. Его пальцы поддевают край кружева, и я замираю, не в силах сопротивляться.

Сулейман тянет ткань вниз — медленно, мучительно медленно, словно давая мне время остановить его. Но я не останавливаю. Я смотрю в его глаза и вижу, как расширяются его зрачки, как темнеет их чёрная глубина. Мокрое кружево скользит по моим ногам, и вот я уже полностью обнажена под его буркой, и только грубая овечья шерсть отделяет мою кожу от его горящих глаз.

— Ляля, — выдыхает он моё имя, и в этом звуке — всё. Вся его борьба. Вся его жажда. Всё то, что копилось между нами с той самой минуты, как я стягивала с него ботинки в его каменном доме.

Его ладонь ложится на мою щиколотку. Медленно, почти невесомо скользит вверх по голени, к колену. Я задерживаю дыхание. Его пальцы чуть заметно подрагивают — пальцы человека, который привык держать в руках поводья и оружие, но сейчас держит нечто гораздо более хрупкое. Мою кожу. Мою судьбу.

Всю меня.

Я должна сказать «нет». Должна оттолкнуть его. Должна вспомнить, что он — отец моего мужа, и что то, что происходит между нами — грех.

Но вместо этого я выгибаюсь навстречу его прикосновению, и с моих губ срывается хриплый сладкий стон...

10

Его ладонь замирает на моём колене, и я слышу, как сбивается его дыхание — тяжелое, рваное, словно он пробежал вверх по склону. Я смотрю на него снизу вверх, закутанная в его бурку, и вижу, как в его чёрных глазах борются два чувства.

Он хочет меня — это написано на его лице, в каждой напряжённой мышце, в каждом вздувшемся сосуде на шее. Но Сулейман медлит.

И тогда я делаю то, чего никогда не делала с Ибрагимом. Я беру инициативу в свои руки.

Мои пальцы, всё ещё дрожащие от холода и пережитого ужаса, ложатся на его затылок. Я зарываюсь ладонью в его мокрые волосы, ощущая их жёсткость и тепло, и тяну его к себе. Вниз. К моим губам.

— Ляля... — выдыхает он.

— Замолчи, — шепчу я ему в губы. — Просто молчи…

И я целую его.

Это не тот поцелуй, который был у меня с Ибрагимом когда-то, — робкий, девичий, а потом требовательный, но всё равно какой-то пресный. Это поцелуй-пожар. Поцелуй-горный-обвал. Его губы жёсткие, обветренные горным ветром, но они раскрываются мне навстречу с такой жадностью, с такой голодной нежностью, что у меня из горла вырывается стон. Его язык врывается в мой рот, и я чувствую вкус табака, горного мёда и чего-то ещё — чего-то чисто мужского, терпкого, от чего моя голова идёт кругом.

Его руки скользят по