Кенигсберг - Алексей Лапышев

— Получится, — соглашаюсь я.

И вот на секунду мне становится легко и больно одновременно, как будто я вспомнил, что такое быть человеком без империи, без армии, без сената. А потом вспоминаю, кто я, и возвращаюсь. Возвращаться — тоже умение. Я его тренировал дольше, чем фехтование.

— Спать? — спрашивает она.

— Спать, — говорю я.

Но спим мы, как всегда, позже, чем планировали.

Глава 31

Санкт-Петербург

26 декабря 1762 года

Ранее утро, серое, моросящее, не по-декабрьски ласковое. Мы с Анной едем на обозрении — в поле за городом, где стоит особая ударная бригада. Она построена, как приказ, как демонстрация и как мечта сразу. Ветер тянет с Невы, снежная пыль летит по полю ровной пеленой, и лошади пыхтят паром, будто это они, а не люди, всё тут придумали.

Пятнадцать сотен-эскадронов. Я стоял у них год назад, когда это были просто слова на бумаге. Теперь — живые люди, кони, знамёна, форма, снег и дыхание. И дыхание слышно: пять тысяч человек дышат в мороз почти одинаково, и от этого звука у меня всегда что-то сжимается под сердцем — не страх, а почтение. Так физически ощущается, что тебе доверили жизнь.

Лёгкая кавалерия:

Азербайджанские татары Бакиханова, грузины Багратиони, казаки Ефремова, черкессы Бекович-Черкасского.

Конная пехота: шереметевская, долгоруковская, татары и ногаи Юсупова.

Морская конная пехота: греки Кумани, поморы Иванова, корейцы Кима, немцы Крайцера, прибалты Шнайдера.

Артиллерия: уральцы Демидова, сибиряки Строганова.

И наконец гвардия: новгородцы императора.

— Великолепно, — говорит Анна. Она не гордится — она видит. У неё такой взгляд, будто она уже увидела, как каждый из этих людей дойдёт до своего берега, и мне становится легко и страшно сразу.

— И это только начало, — отвечаю я.

Молодые командиры стоят перед полками: Ефремов с казаками, Николай Черкасский с черкесами, Георгий Багратиони с грузинами, Малик Бакиханов с азербайджанскими татарами, Сергей Ким с корейцами, Дмитрий Кумани с греками, Лев Демидов с уральцами, Александр Строганов с сибиряками. И посередине — Родион Волхов и его парни, в новгородской форме, с берёзовыми ветками на шапках, с теми самыми пятками, которые успели увидеть в боях против шведов, пруссаков и поляков. Ушки й стоит ровно, как причал, и смотрит сквозь строй так, будто пересчитывает каждого, и не гостей, а своих.

— Ваше Величество, — Ефремов подъезжает верхом. — Мы готовы.

— Готовы, — говорю я. И повторяю для всех:

— Будем расти. Всё плюс одно звание. Так что почти поздравляю, майоры.

Кто-то в строю не удержался и хохотнул. За что получил подзатыльник — и тоже, наверное, от «почти майора». Строй качнулся, но не расстроился: этот строй умеет смеяться и не терять ровности. Это редкое искусство, и я им горжусь больше, чем пушками.

Анна смотрит на это дело, как на детей.

— Ты не сказал им, что это будет трудно, — шепчет она.

— Они и так знают.

— А что будет потом?

— Потом? — Я смотрю на снег, на знамёна, на лица. — Потом будет работа. Много работы.

— И потери.

— И потери. — Я поворачиваюсь к ней. — Ты ведь это у меня уже знаешь лучше меня.

— Знаю, — тихо отвечает она и берёт меня за рукав. — Поэтому и стою рядом.

Но она не отворачивается. И это, честно, лучшая похвала, которую я получал за всю эту жизнь.

___________________________________________________

И следом мы пошли гулять по городу. Просто так, вперемешку, пешком, как если бы мы были обычные люди, а не пятьдесят руководителей, при которых волнуются министры и которые на самом деле волнуются сами. Снег хрустит, мороз кусает носы, город пахнет свежим хлебом, дёгтем и человеческой радостью — да, у радости есть запах, и в Петербурге зимой он пахнет жареными пирожками и горячим сбитнем.

Рынки, сладости, пирожки. Продавцы огрызаются, потом размягчаются. Дети бегают. Мороз — нормальный, крепкий, петербургский: тот, от которого не прячешься, а гордости ради улыбаешься.

Первым прилавком, у которого застряли все, оказался прилавок с пряниками. Торговка — толстая, краснощёкая, в платке набекрень — гремит листами, на которых пряники отливают глазурью, как полированная бронза.

— Купи мне пряник, — говорит Мария Шереметева Ефрему Ефремову. Говорит просто, без жеманства, как будто просит подать шашку.

— А ты мне? — сразу откликается Ефремов, но Алина его перебивает. Алина стоит рядом с Борисом-Порфирием — и, надо признать, стоит близко, ближе, чем требует мороз.

— Ты сам себе купи и мне. Ты у нас казачий атаман, ты сильнее, тебе и пряники покупать.

— У казаков пряники делятся по заслугам, — отвечает Ефремов, не отступая. — По какой статье заслуг у тебя больше?

— По статье «не задавай глупых вопросов атаману».

— Так это же лучшая статья в уставе!

Мария смеётся — легко, искренне, тем смехом, от которого люди рядом сами начинают улыбаться. Она берёт пряник, ломает пополам и протягивает Ефремову половину.

— Держи, атаман. По заслугам: половина тебе за храбрость, половина мне за терпение.

— За какое терпение?

— За терпение к тебе, Ефрем Степанович.

И вот тут он замолкает. Ефрем Ефремов, который и с самим Суворовым не прочь поспорить, замолкает и смотрит на половину пряника в своей ладони так, будто ему вручили орден. Алина и Борис переглядываются — оба рыжие, оба быстрые, оба всё видят.

— Мария Петровна, — осторожно спрашивает Борис, — а мне за что достанется?

— А тебе, Борис-Порфирий, — Мария смотрит на Алину, и в глазах у неё хитринка, — достанется Алина. Она вон уже стоит рядом, мёрзнет и ждёт, пока ты догадаешься надеть ей муфту.

— Я не мёрзну, — быстро говорит Алина.

— Мёрзнешь, — говорят все хором.

Борис подаёт муфту — неловко, задевая её за локоть, краснея так, что рыжие волосы на фоне алых щёк становятся почти русыми. Алина молча принимает муфту, молча просовывает в неё обе руки — и молча же стоит теперь рядом, плечо к плечу. Всё. Крест-накрест состоялся. Торговка за прилавком забывает звать покупателя и смотрит, как в театре.

— Так, — говорит Михаил Долгоруков, глядя на это всё со стороны. — Я тут поправлю: это не «крест-накрест», это «системно неустойчивое состояние». Хотя статистически,