Кенигсберг - Алексей Лапышев

уже держит воротник так, будто это не товар, а письмо. — К слову, я его уже оплатил. Покуда вы смеялись.

— Ян Шнайдер, вы меня купили?

— Ни в коем случае. Я вложился. Это совсем другое дело, и в конторах это называют «надёжным вложением».

— А если я вас разорю?

— Тогда, — Ян раскланивается, — это будет первый в истории Риги разор, о котором я буду рассказывать с гордостью.

Дальше — книжный ряд, и там Лев Демидов стоит неподвижно над разложенными гравюрами. Лев всегда неподвижен, как наковальня. Рядом с ним Лизхен Крайцер — светловолосая, собранная, идеальная — и совершенно растерянная, потому что Лев, молча, без единого слова, снял с полки книгу и подал ей.

— Что это? — спрашивает она.

— Трактат о токарном деле, — отвечает Лев. — С рисунками. Там на сорок второй странице — механизм, который я не могу пока построить.

— И вы даёте его мне?

— Я даю его вам, потому что вы единственная, кто спросит, что на сорок второй странице. Остальные спросят, сколько стоит.

Лизхен открывает книгу прямо на морозе, на сорок второй странице, и смотрит на чертёж — и я вижу, что она смотрит уже не в чертёж, а в своего рода молитву. Лев Демидов, кузнец будущего, человек, который не умеет говорить красиво, только что сказал красивее всех на этом рынке.

— Лев Андреевич, — говорит она тихо. — А кто вам сказал, что я пойму этот чертёж?

— Никто. Я просто хочу, чтобы кто-нибудь понял. Всю жизнь хочу, — и добавляет, глядя в сторону: — Желательно — не один.

Петер Крайцер с Анной Демидовой тем временем нашли прилавок с инструментами — и это в их исполнении выглядит как свидание. Честно: эти двое назначили друг другу свидание у верстака.

— Этот циркуль, — говорит Петер, — немецкой работы. Точный.

— А этот, — Анна берёт соседний, — тульский. Точнее.

— Не может быть.

— Может. Цена ниже, сталь чище. Наш тульский мастер, Петер Карлович, просит меньше за лучший товар. Это, между прочим, не только про циркуль.

— Вы укоряете меня в немецкой аккуратности?

— Я хвалю вас в немецкой аккуратности и укоряю в немецкой ценности. Тульский мастер делает то же самое дешевле — а вы всё ещё везёте из Пруссии.

— Потому что прусский — предсказуем, — отвечает Петер. — А тульский — хорош, но непредсказуем. Как, — он смотрит на неё, — некоторые.

— Кто некоторые?

— Вы, — говорит Петер. — Вы самый непредсказуемый расчёт в моей жизни, Анна Акинфиевна.

— Расчёт? — Анна поднимает бровь.

— Несведённый, — торопливо уточняет Петер. — Пока несведённый.

И вот тут Анна Демидова, которая умеет считать всё и всех, впервые в жизни не находит в столбце итога. Она молча кладёт циркуль обратно и берёт тульский.

— Возьмём тульский, — говорит она. — Непредсказуемый. Как вы любите.

У пекарни — Кимы и Ивановы. Сергей Ким и Мария Иванова стоят у лотка с горячими калачами, и Сергей, как всегда, молчит. Мария — нет: Мария вообще не умеет молчать дольше четырёх минут.

— Сергей Игоревич, вы третий раз берёте один и тот же калач и третий раз не едите.

— Я смотрю на тесто.

— На тесто?

— На то, как оно поднялось. У нас в Охотске тесто не поднимается. Мёрзнет по дороге.

— И вам грустно от этого?

— Нет, — говорит Сергей. И после долгой паузы добавляет: — Мне хорошо. Я просто не знаю, как это сказать.

Мария смотрит на него — и вдруг понимает. Мария вообще всё быстро понимает, это её дар и её бремя.

— А вы не говорите, — говорит она. — Вы просто возьмите и съешьте калач. Со мной. Вот и всё, что нужно сказать.

Сергей ест калач. Молча. Но я, гляжу оттуда, вижу: это молчание — самый громкий разговор на всём рынке. На Дальнем Востоке молчание — это разговор. И это, пожалуй, самое дорогое из всех разговоров на рынке: дешевле только воздух.

А Иван Иванов-младший стоит с Ингой Ким у прилавка с сушёной рыбой и тверёй — и, надо признать, выглядит куда спокойнее, чем в сенатских спорах. Он отбирает воблу с видом генерала, отбирающего полки.

— Вот эта — хороша. Вот эта — пересушена. А эта, — он поворачивается к Инге, — по-моему, лучшая. Вам.

— Мне? — Инга смотрит на воблу, потом на него. — Иван Иванович, это самое странное ухаживание, какое я видела.

— А вы видели много?

— Ни одного, — честно признаётся Инга. — Но если бы видела, то это было бы самым странным.

— Зато, — невозмутимо отвечает Иван, — вобла не портится в дороге. Я подумал: вам в Охотск ехать четыре месяца. Пряник заедится. Цветы завянут. А вобла — выдержит.

Инга смотрит на него, и в глазах её медленно проступает то, что она обычно прячет за мягкостью: тоска по дому — и вдруг, неожиданно, тепло.

— Иван Иванович, — говорит она тихо, — вы только что сказали самую романтическую вещь на этом рынке.

— Воблу?

— Вы подумали о дороге. О моей дороге домой. Это и есть романтика, — и она берёт воблу, и прячет её в муфту, и не смотрит на него, потому что если посмотрит — придётся смотреть долго.

Ну и последнее звено — Бекович-Черкасские и Кумани. Николай Черкасский ведёт Лидию Кумани вдоль лавок с морскими сувенирами — раковины, кораллы, кости, всё привозное, заморское. Николай везде ищет выходы и опасности, а тут нашёл прилавок, где опасность нулевая, и потому немного растерян.

— Это всё — с южных морей, — говорит Лидия. — Мой отец такие возит десятками.

— А вы сами с них плавали?

— Один раз. Керчь — Феодосия. Меня укачало.

— Хотите, покачаю? — предлагает Николай, и Лидия хохочет — громко, на весь ряд, так, что оборачиваются.

— Князь Николай! Вы у нас мастер переговоров, а предлагаете даме морскую болезнь!

— Я предлагаю не болезнь, — говорит Николай, и улыбка его, всегда чуть хищная, становится вдруг простодушной. — Я предлагаю море. Совсем скоро у нас будет свой флот на Юге. И на нём будет место для тех, кто умеет говорить с тремя берегами сразу.

— Это вы мне место