Обреченность - Виктория Павлова

Ярость Брука таяла, оставляя наедине с привычными страхами: что меня запрут, лишат воздуха и света, убьют всех, кого я знаю. Этот страх жил во мне со дня смерти Келли, но если Виктор сказал правду, бояться не осталось причин: не за кого. Я была дочерью, другом, возлюбленной, но сейчас все умирало, отравленное ядом Виктора. Воображение наконец проснулось – нападения на отца и команду теперь мелькали перед глазами, и каждая картинка была хуже предыдущей.

Страх прошел через меня и замер огнем в кончиках пальцев. В правой руке вспыхнула боль. Я медленно разжала кулак, но боль не проходила, она затаилась внутри, осела тяжелым камнем в животе, а огонь перешел на плечи. Меня начало потряхивать, но ощущение, будто я сдуру обнимаюсь с горячей конфоркой, отвлекало. Опять волна прошла сквозь меня и разошлась по комнате, колыхая гардину и позвякивая стеклами. Что за чертовщина? Это я делаю?

Кровь с ножа накапала на пол. Неаккуратные кляксы на блестящем бежевом паркете напомнили о Ронни. Я бросила его умирать. Мой друг рисковал жизнью из-за меня, а я бросила его истекать кровью. Король поможет! Если доберусь до него, он спасет Ронни. Только сначала найду Джоша.

Правое запястье опухло, даже под повязкой было заметно, и боль стреляла от любого движения пальцев. Нужна «паутина». Включись!

Сбивало жгучее чувство ненависти, оно топило и душило, мешало внутри, словно инородное тело, переполняло и распирало. Руки дрожали. Так ничего не выйдет.

Я вспомнила озеро у Маунт Худ. Вот я захожу в прохладную воду, ложусь на спину и представляю, как доберусь до подножья вулкана и поднимусь выше зеленых крон. Вода пахнет кувшинками и холодит кожу, отбивая желание доплыть до другого берега. Мягкий пурпур рассвета перекликается с птичьим пением и дарит настоящее ощущение свободы. Последний день детства.

«Паутина» разгорелась, точки засветились. Ближайшие ярдах в двадцати. Я вышла из-за гардины и вытерла об нее нож и руки. Неряшливые темные пятна вызвали желание сорвать ткань, уничтожить ее, сжечь.

Юрист вернется до ужина, а ужинают тут в восемь, значит, надо успеть вытащить Джоша раньше. Точки мельтешили на разных этажах, некоторые весьма быстро. Пусть побегают, все равно не поймают, и Виктор убьет их всех.

Неподвижных целей во всем замке нашлось две – где-то в самом низу. Возможно, второй – охранник. Обходя движущиеся точки как можно дальше и пережидая в пустых комнатах, я пересекла весь этаж и спустилась по боковой лестнице.

Кухонная зона – несколько просторных комнат с плитами и холодильниками разделялись распашными дверьми. В одной из комнат ходил повар. Я подглядывала за ним в щель между створками и пряталась за стеллажом с кастрюлями, пережидая его шаркающие шаги. Я была занята: боролась с распирающей ненавистью, которая сдавливала сердце, тяжелым камнем притягивала к полу, пульсировала в голове шагами повара. Казалось, я дышала ненавистью, и с каждым вдохом ее становилось больше – еще немного, и меня разорвет.

Повар ушел. Я прошла через кухни, а потом по темному коридору, и затаилась за очередной полуприкрытой дверью. Через щелку изучила ситуацию – в пустой проходной комнате, скорее, очередном коридоре, на табуретке сидел охранник и смотрел в телефон. Цель в комнате слева, но одной рукой я с охранником не справлюсь. Его надо отвлечь.

Как?

На кухне проще всего найти огонь. Стараясь двигаться бесшумно, я вернулась, нашла оливковое масло, налила в кастрюлю и для верности нагрела на плите. Мелькнула мысль, что я выбрала слишком сложный способ, но злость внутри вопила – мне бы бульдозер, чтобы снести замок до основания и сравнять с землей. Я нашла спички, вернулась к лестнице и поднялась обратно, тихо ступая по скрипучим ступенькам. Замок огромный, весь не подожгу, но для отвлечения вполне хватит и коридора на втором этаже.

Плотные бордовые гардины с золотым тиснением по краю, похожие на те, за которыми я пряталась, так и просились стать первой жертвой. Я подожгла масло и брызнула огнем на ткань, она тут же занялась. Плеснула еще и на ближайшую деревянную дверь.

Штора прогорела почти до середины, с двери огонь перекинулся на стену. Жаль, я сама не могу стать огнем и спалить здесь все до основания. Не выберусь живой, так хоть сожгу это прибежище зла.

В коридоре показался мужчина, закричал, привлекая внимание, и я ринулась вниз по лестнице.

Охранник Джоша все еще сидел на месте. Я спряталась за большим столом посреди кухни, кусая губы в нетерпении. Через пару минут он пробежал мимо. Я кинулась к вожделенной двери, ожидая, что она будет закрыта и придется искать что-то для взлома, но дверь распахнулась от толчка. Из полутемного каменного помещения пахнуло сыростью.

– Джош?

В углу пустой комнаты на полу лежало тело. Сознание отказывалось ухватить образ того, кого здесь быть не должно, кто должен был умереть в получасе езды от королевской резиденции. Но он оказался здесь! Лежал на влажном темном полу и не шевелился.

Посылка!

Заболела грудь, когда оказалось, что я забыла, как дышать и как делать вообще хоть что-то. Невозможность, нелепость, невыносимость не помещались в теле. Они рвались наружу вместе с болью и ненавистью. Рвались, чтобы убить не меня, а кого-то другого. Била дрожь, стены ходили ходуном, дрожь растекалась из-под горящих пальцев и вырывалась за пределы комнаты.

Но ведь он жив, иначе я не видела бы точку. Или видела? Если он мертв, и меня встретит только пустота, смогу ли я оттуда выбраться?

Не чуя ног, я подошла и опустилась на колени.

– Папа?

Его ладонь была горячая и сухая, а дыхание – слабым и неровным. Я положила дрожащую руку ему на плечо, на руке осталась кровь. Слабый отголосок отчаянной тоски, почти подавленный пустотой, коснулся сознания. Он жив! Я схватила его подмышки и потянула, но не сдвинула даже на фут28.

Что же делать? Я в чертовой кладовке с умирающим отцом на руках и потеряла Джоша. Сдержала слезы: нечего плакать, еще так много надо сделать.

– Брук, как она сбежала?

От возмущенного крика в висках застучал пульс. На пороге стоял Виктор. Он шагнул, сжимая руки, словно хотел задушить, и даже на расстоянии его ярость ударила, как боксерские перчатки. Это его вина, все смерти на его совести!

– Когда ты угомонишься? – прошипел он. – Мне посадить тебя на цепь?

Я больше не могу подводить отца! Я и так слишком много раз его подводила!

Словно в