Томский телеграфист - Мария С. Бушуева

– Итогом вечера стало большее доверие к нам, – улыбнувшись польщённо, сказал Кот, опустошая фарфоровую розетку с вареньем. И тут же поймал строгий взгляд Лебедева, положившего руку на плечо жены.

– Доверие доверием, а приглядываться ко всем новым членам группы нужно особо внимательно: чем сильнее мы воздействуем на пролетариат, тем больше не нравимся охранке, а значит, нужно ожидать внедрения провокаторов.

– Товарищ Гранитов говорит верно, нам особо доверчивыми быть опасно. – Лебедев встал из-за стола и прошёлся по комнате.

– Варенье какое вкусное, – улыбнувшись, сказал Лев, – ещё бы самоварчик! Да хозяйку будить жалко. Она устала, бедная…

– Я к вам пришел не чаи гонять. – Лебедев исподлобья оглядел всех. – Вы знаете, что я крайне против грабежей. Мы не бандиты. Народ должен понимать, что дело революции, наше дело – светлое и чистое, и не смешивать идею свержения царизма с каким-нибудь нападением на банк.

– Если откровенно, мне тоже экспроприации претят, – признался Лев, – хотя чистенькими нам не остаться, видит Бог.

– А где средства брать? Или револьверы? – спросил Гранитов.

– Нужно искать поддержку среди капиталистов, – сказал Тигроян

– Кто же будет рубить сук, на котором сидит? – Кот засмеялся и взял один ломтик сахарного печенья.

– Есть и такие, – сказал Лебедев.

– Самоубийцы, – покачал головой Лев.

– Поповский сын никак им сочувствует? – Интонация, с какой Гранитов задал вопрос, не оставляла сомнений: Гранитов духовенство ненавидит. Впрочем, и Лебедев, наверное, способен вызвать у него неприязнь своим интеллигентским обликом и грамотной речью.

– Продолжим о главном. – Лебедев поднял руку, и все замолчали. – Так вот, о чем я. Дружинники другой «десятки» совершили тоже набег на полицию. Их не деньги и не оружие интересовали, а паспортные бланки. Из полицейского управления удалось похитить большое количество чистых бланков, никто там не хватился, поскольку царит неразбериха, стопок сотни… Ваша задача – организовать подпольный «паспортный отдел» и с помощью поддельных паспортов освобождать солдат от военной службы. За освобождение любой здравомыслящий рядовой охотно отдаст своё оружие. Через станцию Обь идут постоянно военные эшелоны, часто они вынуждены из-за перегрузки железной дороги стоять здесь двое-трое суток. В это время вы должны развернуть паспортное дело.

– Хорошо бы еще пресечь незаконную продажу солдатам спиртных напитков, – сказал Лев, – грех спаивать народ.

– Подвыпивший легче согласится взять поддельный паспорт. – Гранитов бросил в пепельницу окурок. – В деревнях бабы, чтобы от мужика помощи добиться, всегда его подпаивают. Народ ведь далеко не прост, спасающие его народники ничего в нём не понимали. Когда придёт он к власти, барскую культуру вырежет под самый корешок вместе со всеми спасителями. И правильно сделает!

– Не прост-то, не прост. – Лебедев сморщил крупный нос, и лицо его приняло брезгливое выражение. – Да болтлив. Пьяный – конспирации враг.

Глава десятая

Зоя

Май 1904 года. Томск

Вдова Еремеева билась в истерике. Возле неё сидел молодой врач Борис Евсеевич Залманов, голубоглазый полноватый шатен в очках. Будучи студентом, состоял он фельдшером при покойном докторе Еремееве.

Залманов молча смотрел на мечущуюся по комнате вдову, про себя рассуждая, что ливень женских чувств умнее переждать.

– Она вступила в их поганую партию! – кричала Еремеева, обливаясь слезами. – И в первый же день попалась полиции! Это же катастрофа! Позор! Гибель всех моих надежд! Мы были приглашены на именины к брату супруги поручика Бахерева, а Зое вручили на завтра… как это… повестку… на допрос! И мерзкая бумага подписана как раз поручиком Бахеревым! Мне остаётся только умереть от позора!

«Пожалуй, вдова в самом деле скончалась бы прямо сейчас, – с иронией подумал Залманов, – признайся я ей, что состою в томской организации РСДРП и к тому же являюсь кандидатом в члены руководящего комитета».

– Вы должны мне помочь ради памяти моего супруга! Нужно вырвать Зою из клещей этой гнусной организации! Партия называет себя пролетарской, моей девочке там не место!

«Пожалуй, ливень стихает», – мысленно отметил Залманов. Он поправил круглые очки, постоянно съезжавшие с переносицы, и сказал:

– Многоуважаемая Аполлинария Андреевна, я сделаю всё, что смогу, для вашей Зои. Мне нужно поговорить с ней лично, желательно, чтобы вы отсутствовали, иначе девушка не раскроется передо мной и не поверит моим увещеваниям. Хорошо бы устроить нашу встречу завтра вечером, после её допроса в полиции. Зоя будет, конечно, растеряна, возможно, испугана, и легче будет внушить ей верное направление мыслей

– Понимаю, Борис Евсеевич. – Вдова упала в кресло, отчего сиденье жалобно пискнуло, словно в его цветочках таилась мышь. – Я всё сделаю, как вы просите. Приходите завтра, часам к восьми вечера. Я навещу родственницу, а горничную Дусю, она у нас пятый год, чудесная и покладистая девушка, наполовину казашка, заранее отпущу, пусть отдохнёт.

– Вы уверены, что Зоя останется дома?

– Уверена. У её кавалера то ли перелом, то ли вывих ноги. Зоя сама мне об этом сказала. Третий день она об этом паршивом Мишке Гаврилове тоскует, я всё замечаю, что с моей девочкой происходит. Он-то её и заразил вирусом революции.

– А не отправится ли Зоя его навещать как раз после допроса?

– Он живёт где-то у своей тётки, родственницы покойного протоиерея Антония Диева. Его сын, отец Никодим, мой духовник. – Еремеева снова заплакала. – Мишка только записочки шлёт Зое, но не зовёт. Возможно, таится от родни, что член вредоносной партии и девушку туда вовлёк. Такие приличные люди, а он…

– Я слышал краем уха, что Никодим Диев состоит в недавно возникшем Русском кружке, – осторожно заметил Залманов, снова поправляя сползшие с переносицы очки.

– Вы его, наверное, спутали с иереем Никифором, настоятелем Свято-Троицкой церкви.

– Может быть. – Залманов поднялся, посчитав, что пора завершать благотворительный визит – дань памяти доктору Еремееву. – Мне пора.

– Значит, завтра вечером вы придёте?

– Конечно.

– Я надеюсь, Борис Евсеич, только на вас!

– Что ж ваш духовник не повлиял на этого… на Михаила Гаврилова? – спросил Залманов и торопливо покинул гостиную.

Он потрепал по щеке сочную горничную Дусю, открывавшую ему входную дверь и сверкнувшую игриво белыми зубками. Дуся помнила отдающие болотной тиной поцелуи старого доктора Еремеева и считала добрую барыню глупой, прощавшей измены мужу, думающей только о дочери. Получая жалованье, Дуся, сладко улыбаясь, произносила пару дежурных благодарных слов, а мысленно желала: «Сдохни!» – мечтая, что после смерти барыни сможет тихохонько кое-что из оставшегося от неё прихватить, шальная Зойка и не заметит. «Уж больно мне их шубки нравятся, – признавалась себе горничная, – помрёт Аполлинария, надо будет успеть забрать». Сходила Дуся как-то к цыганке и оговорила Еремееву: жадная да злая. Цыганка пообещала «сделать ей на смерть».