Томский телеграфист - Мария С. Бушуева

от переживаний из-за плохих вестей с фронта. Все ждали молниеносной победы… Мне же думается, сильнее его тревожат прокламации на каждом углу и речи студентов на собрании университета. Открыто ведь призывают к смене строя.

– Это всё Толстой, – сказал Диев, – ему верят. Ты читал статью «Неужели это так надо?».

– Читал. Но расшатывает стены не он один. К сожалению, многие. В разных слоях общества накопилось желание мести самодержавию: у большинства – за нищету и бесправие, у других – за черту оседлости и погромы, у кого-то – за то, что русские пришли на землю их предков. И всех можно понять: бесправный русский мальчонка, обречённый на нищету с рождения, став взрослым, винит в своём униженном состоянии любого интеллигента и ненавидит его, еврейский парнишка видел, как избивали его отца и крушили лавку с товарами, потому отравлен страхом и готов с болью мстить за свой народ, остяцкий подросток, помнил, как его мать плакала, найдя сокрушённого деревянного идола, и теперь он считает любого казака – врагом. Несколько умелых газетных статеек – и может возгореться страшное пламя ненависти, сжигая всё на своём пути, уничтожая нашу уникальную русскую культуру, мировую ценность которой способны, к сожалению, видеть только самые умные и образованные люди. Вот пример: многие сибирские ненцы до сих пор пользуются первобытным письмом – картинки рисуют вместо слов, оставляют знаки на деревьях и по ним узнают новости, а священников, обучающих грамоте, убивают…

– Обиженный не всегда зол.

– Не всегда. Опасно другое: тёмные чувства: обиду, страх, ненависть, зависть, – испокон веков используют разжигатели смуты, поднимая со дна общества всякий сброд. А гибнут лучшие люди. Важно очистить общество от налипшей нечаевщины. Жалею я, Алексей, по-христиански всех, но время сейчас для России тревожное, потому вступил я в «Русский кружок». Задача наша – сохранить монархию, укрепить православие через свободную церковь, вернуть сердечное понятие «народность». Я убеждён, что создание областных земских соборов и Государственной Думы – спасение России от власти бюрократической олигархии и от народной бедности. В Думу должны входить получившие свободу слова народные представители, честно и открыто избранные.

– Выходит, Толстой правду написал?

– Толстому-то что? Гений играет! Клеймит владельцев земли, а сам ею же и владеет.

– А я ведь раньше его статью не читал. При дознании мне, конечно, не поверили, но допытываться не стали.

– Твоё дознание должны вот-вот прекратить.

И, действительно, дело Диева вскоре было поручиком Бахеревым завершено, о чем он уведомил Департамент полиции, в свою очередь через два месяца уведомивший начальника Томского Губернского Жандармского Управления о прекращении производства.

* * *

Департамент полиции г. Томска

Августа 5 1904 г.

По состоявшемуся соглашению Министерств Внутренних Дел и Юстиции, произведённое в порядке 1035 ст. Уст. Угол. Суд. при Томском Губернском Жандармском Управлении дознание по обвинению отставного Титулярного Советника Алексея Александрова Диева в хранении изданий противоправительственного содержания дальнейшим производством перекрашено.

О изложенном Департамент полиции сообщает Вашему Высокоблагородию для сведения, присовокупляя, что распоряжение об отмене принятой в отношении названного лица по дознанию меры пресечения последует со стороны Прокурора Омской Судебной Палаты.

№ 2155

Г. Начальнику Томского губернского Жандармского Управления.

Глава двенадцатая

Два человека

Август 1904 года. Ново-Николаевск

В Новониколаевск Мишку отправили на выходной – поручили отвезти литературу и прокламации, напечатанные в томской типографии. После травмы ноги он чуть прихрамывал – и это ему даже нравилось: он представлял себя Оводом. Роман Войнич с восторгом читали юные подпольщики, жаждущие подвига и не боящиеся гибели «за идею». Мишка погибать не хотел. И честно себе в этом признавался. Ночь в жёстком вагоне не сказалась на его активной натуре: передав брошюры и листовки фельдшеру станции Обь, Мишка решил пошататься по городу. В Новониколаевске он был впервые, а всё новое представлялось ему интересным. Он прошёлся по невзрачным улицам, с любопытством заглянул в пару лавок, отметив, что в них много деревенских продуктов: неощипанных кур, грязноватого картофеля, поджаристого хлеба, – затем оглядел центральную площадь, прогулялся по Николаевскому проспекту, единственным украшением которого был собор Александра Невского, недалеко от него заметил вывеску магазина Кетова и, зайдя, присмотрелся к товарам и там. На Вокзальной улице обнаружил винный погребок, чуть поодаль – клуб железнодорожников. Похоже, городок вырос как приложение к дороге… Непонятное чувство то ли узнавания, то ли предвидения возникло лёгким облачком и заставило Мишку остановиться на Переселенческой, ничем не выделяющейся из других серых улиц. Что здесь? Ничего. По сравнению с Томском, с его прекрасным Троицким собором, выверенными зданиями мужской гимназии и губернского казначейства, с его библиотеками и университетом, галантерейными магазинами и деревянным кружевом домов, этот прильнувший к вокзалу полугород-полупосёлок, при беглом знакомстве казался архитектурно убогим. Но, стоя на зелёной лужайке посреди скучной улицы, Мишка вдруг ощутил какое-то незримое движение пространства, – такого движения не было в застывшей привлекательности Томска. Здесь точно пробуждался невидимый мощный поток, которому суждено родить из своих волн город-гигант. Мишке почудились людские толпы, высокие дома, огромные заводские трубы. Томск родился, вырос, возмужал и, достигнув достойной зрелости, уже не таил в себе будущего, исподволь пробуждающегося в этом гадком утёнке Новониколаевске.

Вечером Мишка встретился с Лебедевым. Квартировал тот недалеко от станции, в доме зажиточного извозчика, разумеется, не знавшего о подпольной роли жильца, ставшего одним из руководителей недавно оформившейся, принявшей свой устав Обской группы социал-демократов. Кроме Лебедева за столом сидел интеллигентного вида молодой мужчина, назвавшийся учителем начальной гимназии Поповым. Он убеждал Лебедева в том, что линия партии слишком радикальная, нужна Государственная Дума, состоящая из народных избранников, тогда и свержение власти не потребуется, сохранившиеся монархии в Европе никто не расшатывает именно потому, что мнение народа там не пустой звук. Учитель говорил торопливо, нервно, глотая окончания слов.

– Поешьте, Михаил, вы же с дороги, – не реагируя на горячий монолог Попова, пригласил Лебедев, – чем богаты, как говорится, тем и рады. Колбаса свежая, сельская, привёз наш товарищ, масло и хлеб, правда, из лавки, но сегодняшние, утренние, чай китайский очень неплох.

– Вы меня совсем не слушаете! – вспылил учитель.

– Слушаю. – Лебедев нахмурился. – Однако категорически не согласен. Вы рассуждаете не как преподаватель, а как безусый гимназист. Пока дом крепок, можно какие-то неполадки в нём: пятно на извёстке или отклеившиеся обои, – легко исправить, можно и ступени лестницы подремонтировать, а вот, если фундамент трещину дал или полностью прогнил, никакой ремонт не поможет. Нужно дом сносить и строить новый. С царизмом именно так.

– При сносе тоже не все средства допустимы. Надеюсь, вы не поддерживаете призыв томских революционеров проникнуть в