Томский телеграфист - Мария С. Бушуева

Олимпиада обрадовалась ему, пока она суетилась, на ходу придумывая, чем бы попотчевать гостя, и всё приговаривала: «настрадался наш миленький», Диев провалившись в мягкий диван гостиной, уткнулся в брошюру. Он был голоден и, читая, с автоматическим удовольствием втягивал в себя запах готовящегося пирога с рыбой. И опять читаемое казалось ему правдой:

«Все эти рабочие работают тяжелую, не свою работу потому, что богатые люди захватили землю, собирают подати и владеют заводами».

«А ведь как верно, – соглашался Диев. – Мне в детстве, помню, жалко было оборванных, замученных мужиков, приходили они к отцу, то в саду покопают, то что-то починят – и всё за копейки. Земли у нас самих, правда, было немного… Конечно, некоторые из крестьян выбились в собственники, разбогатели и стали эксплуататорами, да еще какими, без капли жалости к своим беднякам-родственникам. Но ведь своим трудом всего добились не как неработающая дама на иноходце, дороговизной своей шляпки и английского стика-хлыста вызвавшая возмущение Толстого».

«А между тем ни владение землёю, ни собирание податей и пользование ими, ни обладание произведениями и орудиями труда людьми неработающими не имеет никакого оправдания. Владение землёю не работающими на ней не имеет оправдания потому, что земля, как вода, воздух, солнечные лучи, – составляет необходимое условие жизни каждого человека и потому не может быть исключительной собственностью одного».

«Так вот почему статью запретили, – догадался Диев, – посчитали, что граф призывает к национализации всей земли. А ведь умнее было бы не запрещать, а подвергнуть в газетах всенародному обсуждению, собрав мнения как людей из правительства, так и представителей всех сословий. Заодно и полиции. – Он зябко поёжился. – Работы бы поубавилось: настроения в обществе прозвучали бы открыто. Выходит, слаба власть, коли боится свободного слова. И Мишка прав – царизм обречён».

И опять Диев поразился: стоило вспомнить брата жены, как возник он на пороге квартиры Олимпиады Акинфиевны, своей тётки Лебёдки. Поспел пострел прямо к пирогу.

– Дочитал я Толстого. – Диев отдал брошюру Мишке. – Благодарствую за просвещение моего смутного разума. Как говорится, да скроется тьма.

– И что? Теперь свеча горит?

– Похоже, да. – Диев по-воробьиному вспорхнул с дивана, увидев, что стол накрыт. – Граф всё верно изложил.

– Позвал бы вас в нашу партию, но вы неблагонадёжный, – засмеялся Мишка и первым ухватил кусок сочного пирога, – если второй раз попадётесь, и Шурочке достанется. Придут в дом с обыском.

Вспомнив о молоте Шурочкиного бедра, Диев сгорбился, ощутив себя огарком свечи.

– Честно говоря, то, что ограничились только изъятием вещественных доказательств у вас лично, это удивительно. Обычно с обыском являются и весь дом переворачивают. Явно кто-то заступился за вас.

– Так это ж Никодим за Алексашу просил. – Олимпиада Акинфиевна тоже села к столу, сразу придав ему уютную семейственность. – Он с чиновником Силиным близко знается, а тот с головой нашим Макушиным, вот и решили ограничиться личностью обвиняемого. Кушайте, мои дорогие! Что миновало, за то и слава богу.

По дороге домой Диев опять вспомнил безобразную вчерашнюю сцену. Ноги его до сих пор болели. Хорошо, не в ступнях, иначе бы и ходить не смог. Он не испытывал к Шурочке неприязни – ненависть и злые чувства почему-то не были свойственны ему вовсе. Не было и острой обиды: грубая реакция жены – следствие материнского страха за детей, Диев это понимал. И даже винил себя: в самом деле, нельзя было приносить в дом запрещённую брошюру. Он любил своего сероглазого мальчика, тонким личиком напоминавшего ему младшего брата, любил и дочек: средняя, Стеша, названная в честь Стефаниды Акинфиевны, копия Шурочки: бойкая, черноволосая, озорная, за неё душа его спокойна. А вот младшая, Ирочка, слабенькая, пугливая, не в породу Гавриловых, в ней чудилось ему что-то общее с его собственной покойной матушкой, такой боязливой, что даже общество офицерских жен её тяготило, всё ей мерещились насмешки над их невысоким положением в обществе. Нет, обиды на Шурочку не было. Только душа его после её побоев словно потускнела. Потускнел и мир вокруг. Диев задержался на своём любимом Аптекарском мостике и отметил с тревогой: милых, недавно прилетевших в город уточек, он сейчас видит в сером тумане. Огляделся, поднял голову: день ясный, никакого тумана нет, значит, отпечатался на пейзаже оттиск тусклого стекла его собственной души. Подумал с каким-то блёклым равнодушием: «Не прыгнуть ли в воду – и навсегда уйти от этого тусклого дня, от раздражённой Шурочки, от несправедливого мира, где жестокая дамочка может ни за что отстегать дорогим английским стик-хлыстом хорошего русского мужика, виновного лишь в том, что родился в нищей избе, а не во дворце, построенном на деньги, по сути, отнятые у вереницы его предков».

Диева, скорбно застывшего на Аптекарском мостике, увидел проезжавший мимо его двоюродный брат, Никодим, поспособствовавший, как выяснилось, смягчению дознания. Расплатившись с извозчиком, он вышел из экипажа и, взойдя на мостик, осторожно тронул Диева за руку.

– За сводками с фронта следишь? – спросил, надеясь сильной дурной вестью отвлечь Диева от его печальных размышлений. – Ещё в феврале уничтожено несколько лучших кораблей нашего Тихоокеанского флота. И Япония продолжает атаковать.

– Лучших кораблей? – переспросил Диев тихо.

– Англия начала поставлять Японии современное оружие, Россия была к этому не готова. Епископ Макарий предупреждал, разумеется, в частной беседе, что России нужно решить споры с Японией дипломатическим путём. В конце концов, можно было спорные территории просто выкупить. Россия бы не обеднела. Война всегда обходится много дороже.

– Богатство любой страны – её люди…

– Именно. А первых раненых уже доставляют в Сибирь. Надюша теперь сестра милосердия, дни и ночи в госпитале.

– Надя? – удивился Диев, ощутив, что тусклая дымка, окружавшая его, начинает рассеиваться. – Так неожиданно.

– Я, признаться, тоже был сначала удивлён, но чуть позже понял: она искала жертвенности, томилась от бессмысленности обывательского покоя. Теперь Надя чувствует себя нужной, и это, несмотря на всё, прекрасно. Женская добрая сила способна лечить без лекарств.

– А я, наоборот, ощущаю себя ненужным, – признался Диев, тут же пожалев, что приоткрыл душу.

– Это у тебя, Алексей, скорее всего, от пережитого, – сочувственно сказал Никодим, – общение с полицией приятных дум не навеет.

– Олимпиада Акинфиевна мне сообщила, что ты помог мне… Спасибо.

– Помог чиновник Силин. Я во время учебы в академии посещал иногда лекции профессоров Казанского университета, там был, тоже вольнослушателем, его дальний родственник, теперь благочинный в Енисейской епархии. Наш Силин – абсолютный либерал, потому сразу выразил готовность помочь. Это было ему нетрудно: сестра его замужем за жандармским полковником Ромашовым.

– Ромашов перепоручил вести дознание поручику Бахереву.

– Полковник занемог. Силин уверен, заболел шеф жандармов