Дочь Иезавели - Уилки Коллинз

не рассчитывала больше на его помощь в устройстве свидания с мистером Келлером и соблюдала приличия только в надежде на какую-то другую услугу от старика. Но замеченные мною легкие перемены прошли мимо мистера Энгельмана. Я подошел к Мине. После открывшихся новых обстоятельств мне было печально видеть, что добрый старик по-прежнему восхищен и очарован вдовой.

Мне не стоило труда пробудить в Мине прежнюю надежду. Сосчитав время в пути из Лондона во Франкфурт в те дни, когда еще не было железных дорог, я предсказал, что письмо от Фрица придет через два, максимум три дня. Радостное предчувствие тут же озарило доверчивое лицо девушки, пробудив интерес к внешнему миру. Когда к нам подошла ее мать, я как раз рассказывал Мине о своих впечатлениях от Ганау – естественно, то, что можно было рассказать. К большому удивлению мистера Энгельмана, мадам Фонтен слушала мой непритязательный рассказ с тем же вниманием, что и дочь.

– Вы ездили куда-нибудь дальше Ганау?

– Нет.

– А за обедом были гости?

– Нет, только члены семьи.

– Я так долго жила в старом скучном Вюрцбурге, что не могу не интересоваться им. Не заходила о нем речь? Что там сейчас происходит?

Я осторожно отвечал на ее вопросы. Благодаря стараниям фрау Мейер я стал очень подозрительным. Перед поездкой в Ганау я приписал бы интерес к моим делам природной любознательности вдовы. Теперь все изменилось.

Мистер Энгельман перевел наш разговор на более интересную для него тему:

– Я рассказал Дэвиду, мой ангел, о грубом возвращении вашего письма мистером Келлером.

– Не говорите «грубом», – мягко возразила мадам Фонтен. – Я больше всех виновата, став причиной разлада ваших отношений, и к тому же уничтожила всякую надежду восстановить свое доброе имя в глазах мистера Келлера. И все потому, что поспешила представиться. Если б не моя безграничная любовь к дочери и не стремление воспользоваться подвернувшимся шансом, чтобы ей помочь, я никогда бы не допустила такой фатальной ошибки.

Пока все звучало вполне разумно; в причине такого безрассудного поступка сомневаться не приходилось, но дальнейшие слова меня насторожили.

– Поверьте, Дэвид, я не жалуюсь. У меня нет никаких недобрых чувств к мистеру Келлеру, и, если б представилась возможность оказать ему услугу, я с удовольствием бы ею воспользовалась. Мне доставило бы радость загладить ту вину, которую я невольно совершила.

Она поднесла платок к глазам. Мистер Энгельман сделал то же самое. Мина взяла мать за руку. Я один не выказывал никаких чувств. Ох, фрау Мейер! После встречи с ней я словно очерствел.

– Я уговорил нашего нежного друга не покидать в отчаянии Франкфурт, – проговорил мистер Энгельман срывающимся голосом. – Теперь я утратил влияние на Келлера, но я с нетерпением жду миссис Вагнер, чтобы поговорить о мадам Фонтен. Мой совет – ждать ее приезда и верить в мое рвение и положение в фирме. Когда оба партнера потребуют справедливости по отношению к оскорбленной женщине, даже Келлеру придется сдаться!

Глаза вдовы все еще скрывал платок. Но нижняя часть лица была видна. Если я правильно разгадал немой язык ее губ, она совершенно не верила в подобное развитие событий. Почему она осталась во Франкфурте после того, как мистер Келлер категорически отказался ее выслушать? Только она могла на это ответить. В тот же вечер мне представился случай предположить, что вдова сделала ставку на одного из слуг Келлера.

Штат прислуги в доме состоял из нелюбезной экономки, к которой трудно было подступиться; судомойки, персоны в доме слишком малозначимой, чтобы втираться к ней в доверие; и лакея Джозефа, который прислуживал за столом и встречал посетителей. Глуповатого молодого человека распирало от тщеславного сознания собственной миловидности, но слуга он был хороший, так что никто не обращал внимания на эту простительную слабость.

Я по какой-то надобности позвонил Джозефу, а когда тот вошел, обратил внимание на красивую малахитовую булавку в серебре на его галстуке.

– Это подарок? – спросил я. – Или ты настолько богат, что можешь тратить деньги на дорогие безделушки?

Джозеф с довольным видом заулыбался.

– Это подарок от мадам Фонтен, сэр. Почти каждый день я ношу ей цветы от мистера Энгельмана и пару раз исполнил ее поручения в городе. Моя расторопность понравилась. «У меня мало денег, Джозеф, – сказала она, – так что прими в знак моей благодарности эту булавку». Она вынула булавку из своего красивого кружевного воротничка и вручила мне. Какая щедрая дама, правда, сэр?

– Да, Джозеф, очень щедрая, учитывая, что поручения были, похоже, не очень обременительными. А ты уверен, что она не ждет от тебя чего-то большего?

– Совершенно уверен. – При этих словах он густо покраснел и быстро покинул комнату. Интересно, как истолковала бы фрау Мейер его реакцию и щедрость вдовы? Думать об этом всерьез не хотелось, и я отправился спать.

Спустя два дня случились два события, заслуживающие внимания: опера, которую давал театр, приехавший на гастроли во Франкфурт, и получение писем из Лондона.

Компаньоны (оба большие любители музыки) взяли ложу и любезно пригласили на спектакль меня. Когда перед театром мы трое пили кофе, а Джозеф нам прислуживал, страдающая артритом старуха-экономка принесла письма и вручила их мне как сидящему ближе к двери.

– Боже, дорогая, зачем вы мучились, взбираясь по лестнице, можно было просто позвать Джозефа, – сказал сердобольный Энгельман.

– Мне нужно самой поговорить с хозяевами, – отвечала ворчливо старуха. – Во-первых, вот ваши письма. А еще хочу спросить, это правда, что вы втроем идете вечером в театр?

Экономка никогда не прибегала к уважительным оборотам в речи. Будь она матерью, а не слугой, и то не могла бы говорить с ними более фамильярно.

– Так вот, – продолжала она, – у дочери что-то с малышом. Ей нужен мой совет. Режутся зубки, родимчик и всякое такое. Вечер вы проведете не дома, и я, после того как приготовлю вам спальни, больше не нужна. Можно мне отлучиться часа на два? А Джозеф (кому просто нечего делать, по правде сказать) последил бы за домом.

Мистер Келлер, восстанавливая в памяти сюжет оперы Глюка «Армида», оторвался от книги, кивнул и тут же снова погрузился в чтение. А мистер Энгельман сказал:

– Конечно, идите, дорогая. Передайте мой привет вашей дочери, и здоровья малышу.

Мамаша Барбара что-то буркнула и заковыляла из комнаты.

Я просмотрел письма. Два были адресованы мне – от тетки и Фрица. Одно – мистеру Келлеру, на конверте – тоже теткин почерк. Я протянул ему письмо через стол. Он тут же отложил в сторону либретто «Армиды» – ведь в письме содержался ответ на его протест против привлечения в работу