Дочь Иезавели - Уилки Коллинз

противном случае ничего хорошего ждать не приходилось – опять возникнет раздор из-за вдовы, не говоря уже о том, что Джозефа ждал бы неминуемый расчет. Помимо этих разумных соображений, добавлю, что сам я испытывал некоторые опасения. Иначе зачем перед возвращением в театр я тщательно осмотрел спальню мистера Келлера, не понимая толком, чего ищу? Ничего подозрительного я не обнаружил. Все лежало на месте – бритвы и щетки на туалетном столике, ячменный напиток, как обычно, стоял подле кровати.

Наконец я вышел из комнаты. Отчего беспокойство не оставляло меня? Почему, думая о вдове, я мысленно посылал ее к черту? Почему божественная музыка Глюка стала казаться мне скучной и немелодичной? Пусть искушенные в таких делах люди разберутся в моем положении, и честь и хвала мне, если я сумею сам ответить на эти вопросы.

За ужином все были в прекрасном расположении духа. Поход в оперу поднял дух компаньонов, внеся разнообразие в их монотонную жизнь. Не помню, чтобы я раньше видел мистера Келлера таким раскованным и веселым. Будучи всегда воздержанным человеком, он умеренно ел и пил и раньше всех отправился на покой. Но пока он был с нами, не было приятнее собеседника, и он восторженно, как юнец, ждал следующего спектакля.

Глава XVIII

Когда на следующее утро я вошел в столовую, в ней никого не было. Впервые за время моего пребывания в этом доме я не увидел за столом мистера Келлера. Он всегда подавал нам с Энгельманом пример подлинной дисциплины. Я отметил его отсутствие, не придав этому особого значения. Но тут в комнату вошел мистер Энгельман, его серьезное и расстроенное лицо говорило о том, что не все в порядке.

– Где мистер Келлер? – спросил я.

– Лежит в постели, Дэвид.

– Не заболел, надеюсь?

– Я вообще не понимаю, что происходит. Он говорит, что плохо спал, и теперь не может не только заняться делами, но и встать с постели. Может, это от духоты в театре?

– А что, если принести ему чашку крепкого чая?

– Да, прекрасная мысль! А потом дайте знать, что вы об этом думаете.

Вид мистера Келлера встревожил меня сразу, как я вошел в комнату. Этим обычно живым и энергичным человеком овладела полная апатия. Он лежал совершенно неподвижно, только руки его поверх одеяла по временам судорожно тряслись. Когда я заговорил, он на мгновение открыл глаза, но почти сразу же закрыл, словно смотреть было для него в тягость. Когда я предложил ему чай, он слабо покачал головой и раздраженно прошептал: «Оставьте меня в покое!» Я глянул, как обстоят дела с питьем. Кувшин и стакан были пустые. «Вас ночью мучила жажда?» Послышался тот же раздраженный шепот: «Ужасно мучила». «А сейчас вам хочется пить?» И он опять повторил: «Оставьте меня в покое». Так он лежал, ничего не требуя, ни на что не обращая внимания, с бледным, осунувшимся лицом, только беспомощные руки время от времени тряслись поверх одеяла.

Сразу же послали за знакомым доктором, которого иногда вызывали по незначительным недомоганиям.

Доктора повсюду, сталкиваясь в болезни с чем-то, что их озадачивает, обычно в этом не признаются. Наш доктор не был исключением. Он объявил, что пациент страдает от нервной лихорадки, при которой не бывает температуры, но нам с Энгельманом показалось, что сам не очень верил в правильность диагноза. Однако он прописал лекарство и пообещал заехать ближе к вечеру. Мамаша Барбара сразу взяла на себя роль сиделки. Она всегда была домашним тираном и не собиралась вести себя иначе в комнате больного, поспешив объявить, что тут же покинет дом, если мы наймем сестру милосердия. «Когда мой хозяин болен, – сказала Мамаша Барбара, – он принадлежит мне». Но для женщины ее лет было практически невозможным круглосуточно дежурить у постели больного. Чтобы избежать скандала, мы согласились подождать до завтрашнего дня. Было принято решение взять из больницы опытную сиделку, если положение мистера Келлера не улучшится. Наши опасения относительно доктора подтвердились. Он явно сомневался в поставленном диагнозе и вечером привез с собой собрата по профессии, представив его как доктора Дормана, которого пригласил как консультанта.

Новый доктор был моложе и решительнее нашего.

Он внимательно и тщательно осмотрел больного. Спросил, когда точно началось недомогание, как больной чувствовал себя накануне, что ел и пил и так далее. Также он пожелал увидеть всех, кто имел свободный доступ в спальню, внимательно посмотрел поочередно на экономку, служанку и лакея и отпустил их, не говоря ни слова. Затем удивил пожилого коллегу просьбой дать больному рвотного. «Если мои предположения верны, я объясню мотивы такого решения, если нет, объяснения не потребуются. Сейчас пусть все покинут комнату, а вы, коллега, дайте больному рвотного и держите дверь закрытой до моего возвращения», – с этими словами молодой доктор поспешно удалился.

– Что это значит? – спросил мистер Энгельман, выходя из комнаты.

Пожилой доктор оставил его вопрос без внимания, но меня слегка придержал за плечо и шепнул на ухо:

– Яд. Только никому ни слова. Вот что это значит.

Я быстро направился в свою комнату и закрылся на ключ. При слове «яд» на ум мне пришли отвратительные намеки фрау Мейер, когда та упоминала о пропавшем ящичке доктора Фонтена, что мгновенно связалось с подозрительным проникновением мадам Фонтен в комнату мистера Келлера. О боже! Как мог я упустить из внимания то, что она стояла у столика с ночным питьем мистера Келлера? И разве я не слышал, как доктор Дорман, узнав, что ячменный напиток был выпит больным полностью, посетовал, что кувшинчик и стакан помыли? Я потерял голову от обрушившихся на меня ужасных подозрений. К счастью, у меня хватило ума не говорить с мистером Энгельманом на эту тему и дождаться, когда в моих мыслях восстановится относительный порядок.

Когда я вновь обрел способность размышлять, мне стало стыдно, что я поддался такой сокрушительной панике.

Что выигрывала вдова от смерти мистера Келлера? Ничего. Напротив, в ее интересах было, чтобы он жил и, раскаявшись в своих предубеждениях, согласился на брак своего сына и ее дочери. Убить его, чтобы освободить Фрица от отцовской власти, преступление ужасное само по себе, в случае разоблачения убийцы навсегда разлучило бы Мину и Фрица. Я внутренне содрогнулся от подобной мысли, чувствуя, что одним предположением позорю себя. Наверняка доктор Дорман поторопился и пришел к ложному заключению – такой вывод несколько утешил меня. Я вышел из комнаты, сгорая от нетерпения узнать результаты исследования, какими бы они ни оказались.

К моему приходу все уже