Томский телеграфист - Мария С. Бушуева

опорочить любые демократические шаги власти, призывают не верить в обманные царские обещания, Гранитов, стуча кулаком, негодует: «Манифест» – ядовитая ложь!» Тигроян свою подрывную идею не оставил, несмотря на то что Лебедев с ним спорит, доказывая, что Обская группа не должна скатываться в террор. Чертежи бомб пока так и валяются в ящике стола.

Чертежи, найденные полицией, и стали важной уликой при аресте Михаила Гаврилова. Арестованы были не только два квартиранта дома на Переселенческой и столовавшиеся рабочие – в тюрьму отправилось восемьдесят членов РСДРП. Полиция нашла подпольную типографию, изъяла патроны, наганы, взрывчатые вещества, хранящиеся в квартире, где временно проживал Лев Бартов, нашла запрещённые прокламации у Юзека Кацинского, захватила революционеров Шамшиных и Шамшуриных, Лебедева и его жену. Всем арестованным было ясно: в рядах Обской группы хорошо поработал провокатор. А, возможно, и не один.

Шурочку не тронули. Новониколаевск относился к Томскому жандармскому Управлению, и руководящий дознанием полковник Ромашов получил от допрашиваемых показания, что вдова отставного титулярного советника Алексея Александровича Диева никакого отношения к Обской группе не имела, по бедности сдавая углы квартиры. Однако убедили полковника, помнившего дело Диева, отнюдь не слова ненавидимых им революционеров, а свидетельство опытного агента, столовавшегося в течение определённого срока у Александры Ильиничны Диевой.

…Шурочка смотрела в ночное окно на своё отражение. В волосах её появились седые пряди, они белели на чёрном стекле, словно прочерченные лунным светом. Дети спали. Дом устало поскрипывал в тишине. В отсутствие Гранитова исчез и призрак. А воробушек в её груди то вспархивал надеждой на что-то светлое, ожидающее впереди, то тыкался клювиком в самое её сердце, не давая забыть, что она, Шурочка, обретя воробушка, стала совсем другой.

Обдорский след

Минувшее меня объемлет живо…

А.С. Пушкин

«…живущий лишь материальным слит с материей, его пространство – часть материального мира и обречено на полный распад после его смерти. Но «сеется в тлении, восстает в нетлении; сеется в уничижении, восстает в славе; сеется в немощи, восстает в силе; сеется тело душевное, восстает тело духовное», – учил апостол Павел. И каждому дан шанс обрести при жизни тело духа. Оно не может быть украдено – только самостоятельно взращено, как дерево в твоем собственном саду, с помощью духовных помощников.

Если в тяжёлый час сумерек души ты внезапно почувствуешь, что тебя окутало поле света, доброты и любви – и сердце, как инструмент, вновь настроилась на музыку жизни, – значит, твой духовный помощник с тобой. Чаще встреча с ним происходит во сне, но может случиться и наяву, к примеру, он пройдет мимо окна кафе, где вы сидите с другом или…»

Журналист по профессии, моя бабушка Ю. не расставалась с любимым синим блокнотом, всегда лежавшим на её тахте, под чуть примятой подушкой. Эта незавершенная запись была в нём последней.

* * *

Вижу этот крохотный слабый огонёк на темном, почти чёрном, необозримом пространстве снегов, мне кажется, что он медленно движется, отражаясь в ночном небе. Вот он ближе, ближе, уже можно разглядеть, что это свет узенького оконца деревянной избы-церквушки, в которой стоит и молится маленький, сутулый русый священник.

– Что занесло вас, батюшка, в приобские снега? – Это я спрашиваю его через три века. Там сейчас 1728 год.

Он вздрагивает и озирается: избушка-церковь пуста, темны углы, лишь на суровых иконах блуждают отблески огня, оттого кажется, что лик Николая Угодника совсем живой. От одиночества ведь что ни померещится, вот и голос женский прозвучал.

Что занесло…

Дверь скрипнула. Господи, не разбойник ли? Да нет, спаси, Господи, толмач это Ипат Актамаков, мимо на собаках мчался, вот и заглянул на огонёк. Взгляд весёлый у толмача. Он и к шаману ходит. И отца Никифора чтит. Небось от шамана-то утаил, что окрестился недавно. На всех местных наречиях легко говорит, с вогулами, зырянами и самоедами, вот и русский освоил, когда окрестился, никто не понуждал, по царскому указу ведь «буде которые иноземцы похотят креститься в православную веру волею своею, и их велеть принимать и крестить, а неволею никаких иноземцев крестить не велеть…», по душевному, то есть велению, а получил кафтан в дар и сапоги. А по-русски говорит лучше иного казака из черкас.

– Доброй ночи, отец Никифор. Благослови на доброе дело: хочу до Тобольска завтра ехать, мягкую рухлядь там продать, кормить детей надо.

– Пюв латтен, амнане, элпын апостольской торымквалне шуншан?

– Шуншам[2].

— Помолись. Благословлю на путь-дорожку.

Из темных углов шорохи слышатся. Мыши, должно быть. И откуда берутся они в тундре заснеженной? Где человек осел, там и с ним мелкая божья сия серость. Да и то веселее, когда ни жены, ни детей. Ледяная земля, пустое гудящее пространство – лишь суровые ветры с Оби-реки долетают сюда и летят потом до серых хребтов Рай-Из…

– Пошли, Ипат, в мой закуток…

Гудит священнический домишко от обских ветров по ночам, точно жалуется: не место здесь русской избе, в обдорских снегах.

– Садись, садись, Ипат, почаевничаем. В Тобольске моим родителям кланяйся. Скажи, жив я, пока не нашла меня жестокая стрела, как моего отца, который с самим митрополитом Филофеем по юртам остяцким ездил… Бог помог – только молитвенно сложенные ладони пронзила, когда он молился, подплывая на лодке к вашему остяцкому берегу. Усердство батюшка мой являл, желая обратить в христьянство население обских юрт… А митрополит наш тогда уж в схиме был именем Феодор…

– Так вот оно что, понимаю я, отец Никифор из Тобольска, а вТобольск что его привело? Какого роду-племени маленький, сутулый священник?

– Славно, что заехал ты ко мне, Ипат. Совсем от одиночества я духом скудею, вот аж голос бабий слышу, будто спрашивает, какого я роду-племени. Такое в тундре у многих русских случается, тундра на пришлого человека морок наводит, а как речь живую услышишь, морок оставляет. Слава тебе господи, скоро здесь не изба моя будет, а церковь возведут, чуть поодаль, там, где ваш крещёный князец Тайшин жительство имеет… А от одиночества меня молитва спасает. С пресветлым Христом беседу веду. Он и во сне ко мне приходит, ласково так смотрит…

– Да и я бы спросил, батюшка, как в наши края ты попал?

– Это, сын мой, само провидение, задолго до Филофея был митрополитом тут Киприан, с собой привез он московских черных да белых попов с их семьями, всех супротив их воли, стенали оне, и кто ещё по пути обманул бдительность Киприана да сбежал обратно, а кто не сумел и до Тобольска остался –