Томский телеграфист - Мария С. Бушуева

как волны, обрывки воспоминаний, сплетаясь в нечто туманное и тут же распадаясь то на брызги детских слёз, то на робкую улыбку матери, то на крики Шурочки, почему-то отдалившиеся и теперь звучащие, словно из далёкого прошлого. Над волнами воспоминаний вдруг поднялась и встала странная мысль: а ведь он, Алексей Александрович Диев, вот так же, как сейчас бродит по Томску, блуждал по жизни, по сути, оставаясь невидимым самому себе. Сочувственное уважение поручика Бахерева относилось к тому настоящему Диеву, какой проступал сейчас, оттесняя Диева невидимого и не узнанного никем.

Внезапный шум и крики заставили Диева остановиться на улице, называющейся Московским трактом. Недалеко от Королёвского театра собралась толпа: оказывается, несущимся экипажем была сбита женщина. Прохожие то подходили, то отходили, Диев тоже зачем-то подошел и вслушался в обсуждение случившегося. Извозчика, пытавшегося скрыться, вернула полиция. Он, размахивая руками, старался оправдаться, сваливая вину на жертву, которая уже была мертва. Погибшую узнала случайно проходившая прачка: «То ж Дуся, – объявила она, горничная вдовы Еремеевой, бельё им стираю».

Диева поразил контраст между трагедией гибели и обыденностью разговоров зевак. Застывшие глаза горничной смотрели в небо, а кто-то, отвлёкшись от происшедшего, вяло поругивал извозчиков, кто-то жаловался на плохо мощёные улицы, какая-то особа дородностью похожая на купчиху, выпытывала у прачки, скользко та берёт за стирку кружева… «Не останется в мире и следа этой горничной, кроме отчёта о происшествии в полицейском архиве», – подумал Диев и побрёл дальше. Если не родила она детей, то и помянуть её будет некому. Горькое чувство жалости к погибшей внезапно сменилось другим, не совсем понятным чувством – чувством собственного освобождения. Освобождения от всего. И мысль, на острый угол которой он натыкался, отчего отступал и не мог эту мысль увидеть, открылась ему в своей ясности и простоте: если Диева не станет, пока он не уволен, дети и Шурочка не окажутся отверженными. Шурочка назовётся вдовой не сомнительного безработного, а служащего – пусть маленького, но всё-таки начальника кондукторских бригад железной дороги, дети получат право на образование за счет городской казны. Стать хворостом, чтобы обогреть дом? По спине Диева пробежала дрожь. Не важнее ли выдержать все испытания жизни, обретая в этом испытании себя подлинного, не в этом ли высший смысл жизни и долг человека перед Создателем?

– Алексей! – из остановившегося экипажа Диева окликнул Никодим. – Я к матушке еду. Не желаешь со мной? Старушка будет очень тебе рада.

– Нет, нет, спасибо, – торопливо махнул рукой Диев. – Кланяйся Стефаниде Акинфиевне.

Кучер взмахнул хлыстом, экипаж помчался дальше.

Не было ли явление священника Никодима предупреждающим знаком о грехе? Но разве жертва не очищает, не снимает оболочку греха, обнажая во тьме свет? Диев забрёл в парк, сел на влажную скамейку. Да, мысль об освобождении греховна. Его тащит в бездну тёмная сила… Каркнула ворона, ей откликнулась другая. В сознании Диева снова закружились ужасы: рыдания Шурочки, нищета, голод детей, позор униженных… Он вскочил со скамейки и побежал. Нужно рассказать Мишке о вторичном дознании.

Мишка только что вернулся с работы. Весь день проверял исправность линии телеграфа. Он продрог, был голоден и с досадой сообщил, что партийный комитет настаивает на его отправке в Новониколаевск на постоянное жительство. Видите ли, там недостаёт пропагандистов и организаторов. Рассказ Диева о кондукторе Каблукове и вторичном дознании Мишка выслушал молча.

– Меня, скорее всего, теперь уволят.

– Допрыгался, значит, воробей, сто раз я пожалел, что втянул вас. Кто ведёт дознание?

– Поручик Бахерев. Хороший человек.

Мишка глянул на мужа сестры со скептической усмешкой.

…Утром следующего дня полковника Ромашова разбудил звонок поручика Бахерева, сообщившего, что дознание по обвинению Диева в преступлении, предусмотренном 252‑й статьёй, придётся закрыть по причине внезапной смерти обвиняемого.

– Что с ним случилось? – подавляя зевоту, поинтересовался полковник.

– Он отравился сулемой. Был вечером у родственницы, у нее на окне стояла бутыль с этой отравой, приготовленная её племянницей – госпитальной сестрой милосердия, для каких-то медицинских целей. Есть мнение, что сулема в малых дозах помогает от самых тяжёлых заболеваний. Диев выпил всё содержимое. Смерть наступила быстро, так что сильно он не мучился.

– Ваша версия случившегося?

– Как раз вчера во время допроса я предупредил Диева о возможном его увольнении из Службы Движения железной дороги. Видимо, он решил спасти от позора и нищеты семью, уйдя раньше. Признаюсь, – Бахерев постарался пригасить сочувственные нотки в голосе, – когда мне доложили о его смерти, у меня возникло чувство вины. Ведь ничего противоправительственного обыск в конторе не обнаружил.

– Виноваты в смерти Диева не ваши слова об увольнении, поручик. Виноват в его смерти Лев Толстой.

Глава двадцать первая

Арест

Апрель 1906 года. Ново-Николаевск

В апреле 1905 года, через месяц после смерти мужа, Шурочка переехала в Новониколаевск. Поселилась на Переселенческой улице, недалеко от вокзала. Девочки Ирочка и Стеша сначала оставались в деревне со Стефанидой Акинфиевной, но к осени старушка разболелась, и Шурочка забрала их в город. Ей пришлось на новом месте начинать совершенно новую, незнакомую жизнь, сразу упёршуюся в главную проблему – отсутствие денег. От Диева остались только несколько книг и тетрадка с его первыми, ещё пензенскими, стихотворными опытами. Небольшие средства, какие Шурочке удалось получить как вдове, все ушли за квартиру. Не осталось даже на одежонку детям. В Новониколаевске Шурочка потеряла себя прежнюю: небогатую, но достаточно благополучную женщину. Вместе с прежним образом жизни как-то незаметно потерялось и её имя: все квартиранты, – она стала сдавать комнаты и передавать запрещённую литературу членам РСДРП, – звали её хозяйкой. И ставший близким большевик Гранитов, руководитель боевой дружины Обской группы РСДРП, тоже звал или хозяйкой, или просто своей милой.

В сентябре из Томска в Новониколаевск по направлению Томского партийного комитета переехал Мишка. Поселился у сестры. Его тоже никто здесь Мишкой не звал, впрочем, партийный псевдоним Котов, быстро сократившийся до Кота, нравился ему самому. Их имена возвращались только в те редкие минуты, когда брат и сестра оказывались в доме одни. Вместе выброшенные из прошлого, они сблизились, приоткрывая друг другу те уголки души, какие вряд ли бы обнаружили у себя ранее. Как-то Шурочка показала брату тетрадку со стихами, оставшуюся от покойного Диева. Мишка пролистал. Одно стихотворение, с посвящение неведомой К., ему понравилось, и он зачитал его вслух:

Ланиты ваши заалели,

И сердце дрогнуло моё.

Неужто вместе по аллее

Пройдём когда-нибудь вдвоём?

Неужто ваших губ дыханье

Смогу поймать я, точно снег,

И нежных пальчиков касанье

Неужто