Как они её делили - Диана Рымарь

— Я готова тебя забрать.

Забрать, забрать… Забрать!

Это слово эхом проносится в моей голове, отскакивает от стенок черепа, словно мячик в тесной комнате.

Забрать меня? Серьезно? После всего, что было? После того, как она швырнула мои вещи на мокрую землю, словно мусор? После того взгляда, полного отвращения, который до сих пор жжет мне душу?

Или она…

Неужели она сейчас извинится? Неужели скажет, что была неправа? Что материнское сердце наконец-то проснулось и она поняла, какую боль мне причинила.

Мои глупые, наивные надежды начинают робко просыпаться в душе. Может быть она все-таки мама? Может, она поняла, что скоро у нее будет внук или внучка, и это важнее всех обид?

Я вскидываю голову, ищу поддержки в глазах Артура. Он сидит по другую сторону от нашего маленького кухонного стола. И никакой поддержки я в нем не вижу.

Наоборот, у него глаза бешеные.

Злой как черт. Я его таким никогда не видела. В его взгляде столько ярости, что мне становится не по себе.

— Мама, я… — только и успеваю сказать.

Мать тем временем продолжает:

— Поживешь у меня до родов. Нечего перед ними там прислугой горбатиться, полы мыть, посуду драить. При мне пока побудешь, мне тоже помощь не помешает.

Она этой фразой тычет меня, будто котенка в какашку.

Какие извинения? На что я вообще раскатала губу?

Никакого признания своей вины. Просто холодный расчет на то, что я и дальше буду прислугой при ней, и все та же презрительная интонация.

Будто меня в дом можно взять только для того, чтобы я там прибирала. Словно я не дочь, а какая-то временная рабочая сила.

Кстати, а что значит «до родов»? Что будет после? Опять выбросит, но уже с ребенком? Это даже для нее слишком.

— Мам, ты чего? — Я кривлю лицо, стараясь не разрыдаться.

Голос дрожит, и я ненавижу эту свою слабость.

Ненавижу, что до сих пор жду от матери хоть капли любви.

Какая же я наивная, неужели вправду хоть на секунду поверила, что она поймет, как жестоко поступила?

Резкое восклицание матери врывается в мои мысли:

— Хватит сопли на кулак наматывать. Если согласишься на аборт, я тебя насовсем заберу, пристрою в училище, медсестрой пойдешь. Так даже лучше будет, говори адрес. Я сама тебя на аборт отвезу, уже практически договорилась.

Я хапаю ртом воздух.

Кислород не поступает в легкие. Мир качается, как на качелях. Все звуки становятся приглушенными, словно я под водой.

— В смысле — ты меня на аборт отвезешь?

Неужели для нее так легко — просто взять и убрать «проблему»? Неужели она не понимает, что это не просто медицинская процедура, а уничтожение жизни? Моего ребенка?

Инстинктивно я прижимаю руку к животу, словно защищая малыша от этих страшных слов. Там, внутри, уже есть жизнь. Крошечная, но настоящая. И мама хочет, чтобы я от нее избавилась? Просто так? Для удобства?

Слезы жгут глаза, но я не даю им пролиться. Не при ней. Не дам ей еще одного повода назвать меня слабой.

Хочу резко ей ответить, но не успеваю сказать и слова, как трубку перехватывает Артур.

— Дай пообщаюсь с драгоценной тещей, — коротко бросает он.

Снимает телефон с громкой связи, жестом меня останавливает и уходит на балкон.

Наверное, он хочет, чтобы я не слышала разговор, поэтому идет туда. Но у него громкий голос, а здесь плохая звукоизоляция, поэтому я все равно слышу его строгие фразы:

— Никакого аборта не будет. Мы с Настей поженились. Да, поженились! И вы ровно ничего не сможете с этим сделать. Она теперь под моей защитой, я ее буду содержать и заботиться о ней. Я! Вы плохо слышите? Она теперь Григорян. Да, вот такой я козел, женился на матери своего ребенка… Ага, и вы тоже… И вы туда же, Анжела Марковна! Теми же тропками…

Это они друг друга на три буквы послали?

Могу только гадать, что говорит Артуру моя мать в перерывах между его рубленными фразами.

Знаю ее характер. Когда ей что-то не нравится, она может наговорить такого, что потом стыдно становится. Язык у нее острый, как скальпель. Режет без наркоза, не жалея. Наверняка сейчас поливает Артура грязью, называет его всеми возможными словами.

А он защищает меня. Стоит там, на балконе, красный от злости, и защищает. Не дает в обиду. Не позволяет принуждать к аборту.

Сердце сжимается от благодарности и истекает любовью к моему новоиспеченному мужу.

Он всегда будет такой, да? Чтобы все для меня.

Артур возвращается на кухню, пыхтя как паровоз.

Не говоря ни слова кладет телефон на стол. Руки у него дрожат от еле сдерживаемой ярости.

Потом он обозревает кухню, в частности раковину, где стоит несколько тарелок, которые я не успела вымыть.

— Настя, давай, учи меня посуду мыть, — вдруг требует он.

Нестандартная во всех смыслах просьба. После такого разговора с мамой он думает о грязных тарелках?

— В смысле? — хмурю я брови. — Зачем?

— Ну чтоб ты там себе не думала, что я тебя в качестве прислуги держу. Тоже буду посуду мыть, и остальное делать.

Артур говорит это с самым серьезным выражением лица на свете. Словно это вопрос жизни и смерти. А мне почему-то смешно.

Так и плюхаюсь на табуретку, громко смеясь…

Смеюсь сквозь слезы, истерично, но искренне.

Никогда не думала, что Артур на самом деле такой, каким он раскрылся для меня в последние дни.

Хороший муж у меня, настоящий.

Глава 36. Братья

Настя

Я не знаю, как Артуру это удалось, но он умудрился восстановить меня в университете.

Мне выдали новый студенческий, теперь уже на фамилию мужа.

Григорян Анастасия Дмитриевна.

Читаю эти буквы снова и снова, все никак не могу поверить. Еще неделю назад я была беременной одиночкой с очень туманными перспективами. А теперь…

Следующим же утром мы с Артуром идем вместе на пары. Впервые с тех пор, как стали мужем и женой.

Честно говоря, я думала, что больше никогда не перешагну порог величественного здания университета. Когда забирала документы, руки дрожали так, что я еле расписалась в обходном листе.

Помню, как шла по этим же коридорам с картонной коробкой в руках, полной учебников и тетрадок. Тогда мне казалось, что я навсегда прощаюсь с мечтой об образовании.

Еще помню, как сидела дома и листала конспекты, которые уже никогда не пригодятся. Плакала над недописанной курсовой.

Думала: «Все, Настя, твоя студенческая жизнь закончена».

После всего я не