Искатель, 2010 №2 - Владимир Соколов

барыге деньги. — А с Маруси — трояк! Компенсация за порванные штаны и моральный ущерб. Хоть на пузырь. Собаку-то ты, голубушка, отвязала.

— Обойдешься без пузыря! Вот тебе трояк и компенсация! — Фартовая поднесла под нос Хорю дулю, сложенную из трех пальцев.

— Вот так всегда ты, Маруся! Я к тебе со всей душой, а ты с фигой, — резюмировал переговоры Хорек, снял со стены семиструнную гитару и подергал заскорузлыми пальцами струны, которые вначале жалобно взвизгнули, но потом постепенно настроились на лирический лад.

Санька вытащил из пачки папироску «Север». «Казбек» курили только авторитетные воры, а Хорек относился к низшей касте шестерок: мелким жуликам и всякой шантрапе. Можно сказать, что по Сеньке шапка, а по Саньке — дешевые папиросы «Север». Вор закинул ногу на ногу, блеснул золотой коронкой зуба, чиркнул спичкой, прикурил и простуженным низким голосом запел:

— С одесского кичмана сбежали два уркана.... — В такт песне музыкант покачивал ногой в дырявом носке, а через разрыв штанов светилось голое тело.

— Саня! Ты чего это расселся, как король на именинах?! Ты же домой уже топал?! — обратилась к оборванцу Маруся.

— Да ведь еще дождь не кончился, Мань! Послушай песню: «Гоп со смыком — это буду я. Воровать — профессия моя. Я попал в такую лажу — из тюрьмы я не вылажу, и тюрьма скучает без меня».

— Хватит выть! Дождик кончился, шагай домой! Гоп со смыком! — громко сказала Фартовая и легонько толкнула Саньку в плечо.

В это время из другой комнаты вышел Василий Михайлович и безапелляционно заявил:

— Штаны продавать не буду. Передумал. Или бери костюм целиком за червонец, или пусть Маруся тебе зашьет брюки, а ночью новые с кого-нибудь снимешь.

— Михалыч! На тебе креста нет! Ты посмотри, как твоя псина разодрала брюки. Одни лохмотья. Как их зашьешь? — заскулил Санька.

— А мое какое дело? Я Жульку с цепи не спускал. Заколи булавкой и мотай! Распелся тут! Артист из погорелого театра!

— Какие цепи?! Какая булавка?! — простонал жулик. — Маня! Придумай что-нибудь.

Фартовая, видя, что штопать брюки — дело практически безнадежное, а без штанов Хорька из дома не выгонишь, и чувствуя за собой некоторую вину в случившемся, приняла мудрое решение:

— Дядя Вася! Отдай Сане костюм, а я заплачу тебе десять рублей. Пусть только уйдет с моих глаз долой. Надоел уже хуже горькой редьки!

На том и порешили. Хозяин нехотя отдал вору одежду. Тот переоделся. Костюм сидел на тощем теле Хорька мешковато, как на огородном пугале, но все лучше, чем идти в порванных штанах с голым задом. Санька направился к выходу, но потом его неожиданно осенила мысль: «Это что же получается?! Барыга ни за хрен собачий получит червонец от Маруси, а я ему вернул пятерку!» Жулик решил восстановить справедливость:

— Михалыч! Не жирно ли? На ширмачка червонец заработал? А я при своих остался? А ну, гони пятерик назад! Тогда будет поровну и по справедливости.

— Ты костюм свой забрал? Забрал. Деньги я вернул свои? Свои! Какой я тебе пятерик должен? Раскинь мозгами?

— Так тебе же Маня червонец отвалила! За красивые глаза? И я еще свои брюки тебе оставляю. Почти новые, только немного Жулька порвала. А так Маня зашьет и сам носить будешь!

— Нужны мне твои брюки, как козе баян. Забирай свою рвань и катись отсюда! А то по шее получишь!

— Ах ты, куркуль старый! Ты на кого хвост поднимаешь? На Саню Хоря?! Я тебе сейчас покажу, где раки зимуют!

Видя, что скандал вот-вот перерастет в драку и что пятерку Михалыч Хорю ни за что не отдаст, а тот без денег и надежды на опохмелку ни за какие коврижки дом не покинет, Маруся задумалась. Потом она подскочила к спорщикам, запихнула Саньке в нагрудный карман пиджака пятирублевую купюру и вытолкала его на улицу.

Растроганный таким поступком, Хорев переложил деньги в карман брюк, снял с себя пиджак и протянул девушке:

— Возьми, Мань, пиджачок! Почти новый! Что я, нищий, что ли, даром с тебя деньги брать.

— Не даром, Саня. Собаку-то я отвязала. Ты без брюк остался. А пиджак мне не нужен, — ответила Фартовая.

— А мне нужен! Я возьму! — послышался голос дяди Васи. Из дверей высунулась длинная рука, которая сграбастала пиджачок и тут же скрылась обратно.

— Ладно! Черт с вами! Разбирайтесь сами, кто кому должен. А я погнал! — махнул рукой Санька и зашагал по мокрой дороге, обходя большие лужи, чтобы не забрызгать хромовые сапоги.

Дождь кончился. На голубом небосводе коромыслом повисла разноцветная радуга. Опять светило яркое солнце. Растения благоухали чудными запахами и свежестью. Во влажных кронах повеселевших деревьев весело щебетали птицы. В воздухе пахло озоном. Дышалось легко и свободно. Жизнь продолжалась.

К обеду подсохло. Маруся подвела брови, мазнула губы яркой красной помадой, натянула шелковые чулки.

Василий Михайлович заметил это и спросил:

— Зачем это ты причепурилась, Маруся? На свидание собралась, что ли?

— Нет, Михальи, не на свидание. Надело иду. Маленьких детей буду воровать.

— Ты что, Маша, рехнулась?! Какие дети? Тебе здесь не Америка! Брось это дело! Не бери грех на душу! Ты что же это, выкуп за ребятишек будешь требовать?

— Выкуп мне родители добровольно заплатят. С грудничками ничего плохого не случится.

— С грудничками?! Мария! Ты совсем совесть потеряла? С ума сошла?!

— Не бери в голову, дядя Вася, все будет нормалек, — закончила разговор квартирантка. Она надела за занавеской цветастое платье, обула белые босоножки, а затем вышла из дома, помахивая дамской сумочкой, и направилась в сторону Крытого рынка.

Обескураженный Михайлов удрученно покачал маленькой плешивой головой, взял в сенях мотыгу и заковылял полоть огород.

А Маруся Ляхова пришла к продовольственному магазину и стала прогуливаться около центрального входа туда-сюда, как будто явилась на свидание и поджидает своего воздыхателя.

Но вместо кавалера к магазину подошла молодая, хорошо одетая женщина, она катила детскую коляску с младенцем. Тащить ее по ступенькам к входным дверям было неудобно, да к тому же продавцы лаялись на мам: «Тут вам не парк культуры и не аллея! Можно «транспорт» и на улице оставлять!» Посетительница так и сделала: оставила коляску с малышом около входа, а сама забежала в торговую точку на пять минуток купить хлеба и молока.

Этих минут Фартовой было вполне достаточно, чтобы подойти к коляске и укатить ее за угол магазина, а потом как ни в чем не бывало вернуться обратно. Она с невинным видом продолжала дефилировать у входа. Мать ребенка через некоторое время вышла из магазина и, не увидев коляски в том месте,