Томский телеграфист - Мария С. Бушуева

порадовало меня: синий блокнот моей бабушки Ю. не обращён в никому не нужный хлам. В Тобольско-Тюменской епархии служил протоиерей С., в Московской – молодой иерей С., после окончания Тобольской семинарии и духовной академии окормлявший паству в Подмосковье, нашлись и другие, возможно, столь далёкие от моих С., что должны уже считаться просто однофамильцами, где-то в туманном прошлом имевшими с моими С. общего пращура. Нет, я не сделала поспешного вывода, что сохранение С. профессии предков, верность духовному служению, гарантирует им, в отличие от как бы полностью умерших предков В., не окончательную смерть.

Я чувствовала: то, что я теперь символически представляла как деревянный пенал и синий блокнот – нечто иное, большее, чем переданное по наследству призвание, даже большее, чем сохраняемая между ручек, карандашей и листов бумаги буква-человечек родового корня. Но что? Возможно, оно имеет непонятную пока связь с моими эмпатическими «подключениями» к жившим задолго до моего рождения, к моей пространственно-временной памяти?

И судьба опять мне помогла, вовремя перелистнув страницу: мне позвонил тот самый художник Б., с которым нас видел Олег.

* * *

Звонок был чисто деловой. Да и другого повода для общения со мной я ни от кого не ждала, давно закрыв тему личной жизни, однажды догадавшись, что моё несовпадение с любым из встреченных мной мужчин имело причину не психологическую, а временную: они стремились и умели жить в сегодняшнем дне, полностью вмещаясь в него, точно предмет, запакованный ловкой рукой продавца в картонную коробку, и прошлое, оставаясь за пределами её плотных стенок, отметалось их сознанием как нечто несуществующее: мёртвые картинки и факты из школьного учебника истории, нагоняющие только скуку, и, конечно, любое упоминание о возможности контакта с теми, кто жил очень давно, показалось бы им странным или предельно глупым. Чтобы счастливо существовать, нужно было уместиться в ту же коробку и там плотно прижаться друг к другу, ведя домашние разговоры о продуктах в холодильнике или обсуждая растущие цены в магазинах, политиков и риски кредитования. Все это меня совершенно не интересовало. Прилепиться и стать как одна плоть ни с одним из них я совершенно не была способна: от любого достаточно близкого их приближения ко мне я начинала задыхаться, точно пробками заткнули все каналы, через которые поступал воздух.

Сетевой журнал «Живопись. Авангард» попросил художника Б. об интервью. Он дал согласие, но выдвинул условие: беседовать с ним должна только М., то есть я. До интервью Б. решил погулять со мной по городу и обсудить, о чём мы с ним будем говорить. Удобный способ вопросов и ответов, отправленных по электронной почте, он не признавал.

– Мне понравилась ваша мысль, что модернизм – это сочетание архаичного сознания и современной логики, – сказал Б., когда мы пришли в небольшой церковный парк и присели на скамейку. День был ясный, дождя не ожидалось. – Я с детства ощущал власть над собой древних образов, мне часто снилось какое-то незнакомое и пугающее место, на возвышении, отгороженное частоколом, когда я рассказал сон моей бабушке, она объяснила, что это капище наших предков, место, где приносились убитые олени в жертву нашим богам, с которыми общался только шаман. Кстати, женщин на жертвоприношение не пускали. Часто на этих местах ставили церкви. После революции все остававшиеся капища были уничтожены, обряды запрещены, но, когда бабуля была маленькой, в стороне от села, куда они бегали с ребятишками, сакральное место ещё сохранялось. Иногда тайно от местной власти шаман там камлал. Я из рода потомственных шаманов. Помните, я говорил, что по матери – манси? Раньше звали нас вогулами. А дед матери был хант.

– Но разве православие не вытеснило ваши языческие обряды?

– Понимаете, ханты, манси и ненцы, полностью ставшие православными, ассимилировались, стали русскими. Они родились заново как часть совершенно другого этноса, уничтожив своих богов, а значит, и собственных предков, которых вслед за русскими посчитали дикими, потому что они ели сырое оленье мясо и пили оленью кровь, жили в дымных юртах и кланялись деревянным обским истуканам. И, хотя моя бабуля говорила о русских священниках всегда хорошо: они принесли книжки, ведь и письменности у обских угров не было, заботились о бедняках, детишек у них брали в приюты, детей постарше учили, стариков не бросали, немощный отец самой бабули жил в богадельне при церкви, но даже она, простая женщина, признавала: сохранило материнский род от полного растворения только двоеверие, то есть вера, что, если существует Бог единый для всех, у нас всё равно есть свои родные, пусть и подчиненные ему, боги. Потому что чужая вера как бы полностью отвергала прошлое нашего народа, лишала непрерывную борьбу за выживание самого важного смысла, что привносил в обычную жизнь окружающий улусы мир, населённый древними богами и духами предков, ведь народ жив, пока его предки живы… Лишала иного мира.

– Теперь я понимаю, – сказала я, – почему одного из моих далеких миссионеров-прадедов (не знаю даже, в какую степень возвести «пра») ранил стрелой остяцкий шаман.

Внезапно я увидела опасно сузившиеся чёрные зрачки Б. Это именно они целились в меня! Олег совершенно ни при чём, произошло обычное телепатическое наложение двух одновременно принятых сигналов: давней неприязни В. и, конечно, совершенно бессознательного импульса Б.!

– Я сейчас уловила исходящий от вас импульс родовой мести, – наученная неудачным опытом общения скрывать всё, что может быть воспринято как непонятное или нелепое, я на всякий случай придала голосу немного шутливый оттенок.

– Вы верно уловили, – сказал он, – я действительно перехватил чувства того шамана. Он был, наверное, из наших мест. Ещё при первой встрече я что-то такое, нас с вами связывающее, ощутил. Давнюю вражду наших предков, может быть… – он грустно усмехнулся, – которая порой сильнее любви притягивает друг к другу незнакомых людей через сотню лет после смерти тех, кто враждовал. Как вы, наверное, догадались, я не буддист, я верю не в память перевоплощений, а в память предков. Я – язычник. Но совсем не хочу с вами враждовать. – Он улыбнулся.

– По-моему, интервью будет интересным.

– Не сомневаюсь. Обо всем этом и поговорим.

– Давайте перевернем многоугольник. Некоторые русские начинали искать помощи у вашего шамана, то есть тоже опровергали своё прошлое – а искренне верующий священник-миссионер страдал от этого. Да, он служил государственному заказу, верил в необходимость крещения язычников, но это лишь внешние, хотя часто и сердечные, мотивы его деятельности, если посмотреть глубже – когда он крестил инородцев (извините, что употребляю старое слово), он, подобно им, не только сохранял мир своих предков, но тоже спасал иную