Томский телеграфист - Мария С. Бушуева

не сообщить, что между прочим местными новостями есть одна возмутительно выдающаяся, неблаговидные толки о которой ведутся повсеместно. Отец Настоятель обращает свой кабинет в уединенное место очарования, запершись в нём с одной остяцкой девицей Стешей, угощая её сладостями и ведя ласковые речи. Нередко до наступления ночи она проводит время в его кабинете, а прислуживавшая Отцу Настоятелю монахиня не единожды случайно видела эту деву, будто бы сидящую у Отца Настоятеля на коленях, о чем сообщила не только мне, но и пастве.

Поверяю все изложенное, на всемилостивейшее благоусмотрение Вашего Преосвященства, Всемилостивейшего Архипастыря и Отца, всенижайший послушник: Действительный член, Православного Миссионерского Общества, Дьякон С.».

Что касается прислуживающей монахини, углядевшей на коленях у настоятеля деву, думаю, куртуазная сцена, скорее всего, ей только пригрезилась. Священник В. мог ей нравиться, и, хотя она, несомненно, боролась с искушением, кривая тень загнанной в подсознание страсти могла упасть и на её источник.

* * *

Настоятель В. писал в оправдательном письме: «В комнате, которая названа кабинетом, двери притворяются от холоду; нет никаких запоров, кроме замка, который замыкаю только, когда ухожу, нет никаких крючков или задвижек. Всякий приходящий входит без докладу свободно. Доносчик пишет, что монахиня видела, как девушка сидела у меня на коленях, здесь явное противоречие, если двери всегда были взаперти из-за холоду. Окна высоко на втором этаже, подсмотреть нельзя. Припоминаю, что иногда мои обращения с девушкой по духовной нужде были очень близкие, и в таком случае при входящей в комнату монахине, девушка могла торопливо отпрянуть от меня: что и могло быть истолковано свидетельницей неверно. Девушка заслужила в семействе моего брата настолько хорошее отношение, что ей дозволяли обедать с ними вместе. Ровно и я, если у меня остался чай и лакомства, почему сироту не попотчевать? Я выспрашивал её о замужестве, о том, есть ли у неё приданое, думая помочь. И, конечно, выспрашивал, хорошо ли знает она молитвы. Автор доноса представляет, что если священник остался наедине с девицей, то это обязательно какие-то очарования, вероятно, по себе заключал. Если были толки, то оные происходили не от монахини, а от самого дьякона. А местные отношение ко мне имеют такое, какое и имели».

Действительно, история с купелью вряд ли бы вызвала в то время особое возмущения даже русских верующих: что было делать страдающему жестокими ревматическими болями, когда лишь она одна позволяла погрузить в неё больное обширное тело полностью, а другие ёмкости, используемые для поддержания чистоты, были родному брату настоятеля малы? (Судя по Олегу, все В. были очень крупные – определяет рост и строение мужчины обычно Y-хромосома.) Да и церковной купелью пользовались не столь часто, много чаще, ради того, чтобы крестить родившегося ребенка, миссионеры сами отправлялись в юрты, нередко – зимой в сорокаградусный мороз, летом оленеводы кочевали, а ехать надо было далеко. Настоятель пожалел брата, поставив обычное сострадание выше священного предмета. Как его за это осудить?

Игумен Иринарх (И.С. Шемановский), честнейший, бескорыстный человек, на свои средства начавший собирать первую библиотеку в Обдорске, упоминал добрым словом в своих записках и обвиняемого диаконом С. настоятеля, и еще одного представителя рода В.: «Священник В., – отмечал игумен, – горячо любимый и уважаемый за кротость и чисто пастырскую доброту своими прихожанами…» Этот батюшка прослужил в одном селе сорок лет. Сын его, тоже священник, в 20‑е годы прошлого века арестован, подвергнут пыткам, погиб.

Православный ревизор духовной консистории о другом пастыре из рода В. сообщал: «Священник здешней церкви, по отзыву остяков, кроткий и безукоризненный, за что и снискал расположение своих прихожан, которые, однако, пользуясь его добротою, неоднократно вводили его в обман при браках, за неправильные действия по которым он подвергался законному взысканию».

Возможно, и настоятель В. так же ласково обращался с девушкой-остячкой Стешей. И не был ростовщиком, а просто любил пастуемых: давал им в долг не свои, а церковные деньги под залог вещей, в крещении и образовании остяков и самоедов не сильно упорствовал, пуская, так сказать, дело на самотёк, чем, наверное, привлёк в церковь больше людей, чем особо в крещении усердствующие. Осталось неизвестным, в чём обвинял он диакона С. в своём письме, на которое тот, сильно обидевшись, ответил. Но ведь, с другой стороны, искренняя филофеева вера диакона С. могла быть действительно оскорблена использованием священной для него купели в качестве серной ванны, и он, судя по его наградам и озабоченности школьными делами, совсем не на словах радел за образование детей юрт и чумов, и нравственные нормы не являлись для него только бумажными предписаниями.

На судьбе В. письмо С. никак не сказалось, а дьякон С. через год был рукоположен в священники, из чего можно сделать вывод, что церковное начальство умно решило: оба навета – несправедливы и явились следствием исключительно взаимной неприязни.

«Мы узнали о горестном явлении – ссорах миссионеров между собою, – писал тот же игумен Иринарх, – они объясняются условиями жизни в одном из самых глухих местечек необъятного нашего Отечества…»

* * *

Дня через три Олег опять позвонил и поинтересовался, понятен ли мне почерк его деда. Я только что закончила читать про угощаемую лакомствами Стешу, вспоминая далекий Тобольск и дочку отца Никифора, и опять удивляясь, с какой изощренной изобретательностью создается судьбой причудливый узор даже малого клочка истории: повторяющиеся имена и фамилии часто вплетены в одинаковые отношения и оказываются на одних и тех же витках социальной спирали. В зеркальном повторении через полтора века девичьего имени, запечатлённого в моих генах тревогой отца Иоанна, воображение, жаждущее подтверждения неслучайности жизни, угадало одно из доказательств, погасив рациональное сомнение, лишающее несиюминутного смысла каждую отдельную жизнь.

– Еше не успела посмотреть, извини, – сказала я. – Завтра начну разбирать. Все эти дни читала тобольские епархиальные документы. Там много о твоих предках: они были священниками-миссионерами и священнослужителями, и даже благочинными. Местных жителей крестили, конечно, детей их учили, ты верно говорил. Между прочим, мои тоже по линии отца моей бабушки тем же занимались, в одних храмах с твоими служили, так что мы с тобой знакомы не первый век…

На последнюю часть моей фразы он никак не отреагировал, видимо, восприняв её как ничего не значащую, не очень удачную шутку. И, помолчав (я уже привыкла, что разводной мост очень медленный), спросил:

– Благочинные – это кто такие? Тоже колонизаторы?

– Церковное начальство: контролировали церкви своей епархии. Только почему ты назвал священников колонизаторами?

– Так пишут на сайтах, – ответил он.

Действительно, я находила в Интернете немало постов и комментариев, выказывающих ненависть к православным