Томский телеграфист - Мария С. Бушуева

миссионерам неоязычников, возвращающих свои капища и совершенно забывших, что именно русское духовенство учило их предков грамоте. Священники переводили не только Священное Писание, но составляли самодельные буквари и разговорники для детишек (первый печатный остяцкий букварь – заслуга обдорского миссионера Егорова), помогали в воспитании, защищали от корысти местных дельцов, а порой и несправедливого суда, с готовностью за взятку отправлявшего на каторгу вместо преступника ничего не способного объяснить невиновного остяка, приучали к элементарной гигиене ради сохранения здоровья, изучали быт и культуру коренных народов, северную природу, вели учет смертей, браков и рождений… Исследователи Сибири середины XIX века замечали, что сибирское духовенство было образованнее духовенства европейских губерний, священники и диаконы отличались обширными познаниями и состояли в высшем кругу сибирского общества. Однако относилась эта характеристика, конечно, далеко не ко всем: немало было и малообразованных, но сердечно искренних служителей веры, среди них встречались новокрещёны, были и священники, наоборот, напрочь лишенные филофеева горения, от служения бежавшие, ведь миссионеры обязывались проводить долгое время в разъездах по тундре, месяцами жить вдвоём (священник и причетник) у самого Обского края… Далеко не все выдерживали наводимого тундрой морока, нескончаемых жестоких морозов, а часто и спешащей за ними по снегу и чахлой траве обычной нужды. Бывало, совершив одну поездку с походной церковью, священник отказывался от невыносимо тяжелого для него заказа, сославшись на слабое здоровье. Не выдержал суровых испытаний на реке Таз даже диакон – по национальности самоед…

Неужели подвиг православных миссионеров, рисковавших жизнью, отправляясь с крестом в руке в самые дальние и дикие места, был напрасен? Неужели наши с Олегом предки, жившие тяжело, бывшие обычными людьми, страдавшими порой от вражды и бедности, но упорно верящие в свою высокую миссию, служили химерам? И нелегкий их каждодневный труд сейчас забывчиво стирают одним нажатием пальца – delete, смахивая со своего стола, как засохшие крошки, их самих?

Все они в тревоге вопрошают из небытия – мы были или не было нас?

* * *

В тетради оказалась переписанная от руки поэма «Сказание о Тонье». Девушку из рода Тусым-ики, «бородатых людей», живущих на реке Пим, полюбил младший сын Верховного бога – Нум-Торума, небесный царь рода Орла. Он стал отцом ее сына-богатыря Тоньи.

Тонья! Он – потомок рода Орла,

Царя всех птиц,

Проживал на Югане много веков

Этот род и счастливо жил.

Люди рождались, олени кормили их.

Но Кучум поживиться решил.

Нойоны Кучума напали на них,

Тусым-ики, великий старик,

Нойонов всех победил.

И чудом спасённый,

Народ болотный он спас.

Всю силу и мудрость рода Орла

Тонье он передал.

Вскоре пришли казаки – сборщики ясака.

Тонья встал и с ними сразился.

Страха Тонья не знал.

Выпущенная из его лука стрела

Столетнюю лиственницу пробивала насквозь.

Казачьи стрелы обратно летели,

Как птицы, от взмаха его руки.

И когда Тонью хотели убить,

Никто не смог Тонью догнать.

Тонья бегал так быстро, что настигал оленя.

Он скрылся среди болот.

Ханты с тех пор называют себя нерым-ях,

Болотный народ.

Их великий князь,

Князь болотных людей

Тонья.

После стихотворной части следовал её гораздо более обстоятельный прозаический пересказ с дополнениями, касавшимися версии смерти Тоньи – его погубила родня Тусым-ики со стороны жены: Тонья мостил головами убитых им казаков дорогу, но двух голов не хватило, и он положил собачьи, что родня, видимо, посчитала осквернением подвига. На православный крест, поставленный на месте крещения у реки Таз, самоеды вешали мёртвых псов. Диакон-то ненец (самоед) сбежал оттуда недаром… Писал дед Олега и о том, что главный бог крещёных ненцев и хантов Нум-Торум слился с Николаем Угодником, к нему они обращаются, прося помощи, и, чтобы задобрить, мажут его рот на иконе кровью оленя.

Представьте моё удивление, когда в конце текста обнаружилось разъяснение, что есть свидетельство о первом варианте сказания, сохранённом в начале XIX века священником С., но этот экземпляр не найден, поскольку, как писал много позднее учитель А. Силин, переложивший легенду о Тонье, записанную им в 1934 году со слов Семена Покачева из поселка Угут, «повествование являлось сакральным, а потому тщательно скрывалось от чужаков» и могло быть уничтоженным». Этот вариант, самый короткий, – слышал В. (то есть дед Олега) в детстве от своего деда – диакона Обдорской миссии, которую как раз в то время возглавлял иеромонах Иринарх (Яхонтов), вызволенный тобольским митрополитом с Соловков. Дед Олега иеромонаха Иринарха только упоминает, не касаясь его биографии, теперь известной. Будущий начальник миссии был сослан на исправление в Соловецкий монастырь как участник протестной акции студентов Казанской духовной академии: 8 апреля 1861 года студенты совершили панихиду по крестьянам села Казанской губернии Бездна. Расстрел безоружных крестьян, а также их вождя Антона Петрова, ошибочно решившего и убедившего всех, что с 1858 года земля уже принадлежала крестьянам, вызвал массовые протесты студентов Казанского университета, Казанской духовной академии и большей части интеллигенции. Увы, местное дворянство, грустно замечают историки, мстительно ликовало…

В Интернете я нашла историю легенды о Тонье в краеведческом альманахе «Подорожник», материалы которого сослужили мне добрую служебку, приоткрыв многие страницы истории «самых глухих местечек необъятного нашего Отечества», нашла и романтизирующую образ Тоньи сказку известной нижневартовской писательницы М. Анисимковой.

Олег с желанием публикации записок деда опоздал.

* * *

…Помните, в старой французской комедии восприятие здорового реалистичного сыщика по имени Кампана в процессе тесного общения с эксцентричным шизоидом Перреном начинает съезжать в сторону символического прочтения мелких бытовых фактов: когда у сыщика развязывается шнурок, он, побледнев, произносит: «Это знак». Так и Олег после ещё двух совместных поездок в лесопарк, столь же лишённых гендерного флёра, что и первая, но чуть менее напряжённых, выслушав все мои рассказы о его и о моих прародителях, на забавное совпадение альковного сюжета и даже имени двух девиц, разделенных расстоянием в сто пятьдесят лет, внезапно, тоже побледнев (!), сказал: «И та и другая Стеша? Это что-то неслучайное».

Мы долго молча шли по центральной дороге лесопарка, и, как в любой золотой осенний день, душа в очередной раз удивлялась красоте мира, уже не существующей отдельно от Бунина и Фета, Саврасова и Левитана…

– Ты любишь стихи? – спросила я.

Крылья моста не сходились очень долго.

– Нет.

– А что ты любишь?

Странно, но он ответил сразу:

– Ничего и никого.

– Совсем ничего и никого?