Томский телеграфист - Мария С. Бушуева

«Любое родовое древо тоже не вечно, – писала бабушка Ю. в синем блокноте, – истратив всю свою энергию, передававшуюся из поколения в поколение, подчиняясь удивительной игре наследования и питаясь новыми соками, оно уступает место другому, чей побег взойдёт из его корней, вобрав в себя смысл существования, родовую задачу древа, обречённого стать прахом. Когда множество поколений, каждое на новом витке, задачу выполнит, побеги более не будут нужны, да и не останется на них у дерева сил, оно засохнет, если и выбросив из корней случайный росток, то чахлый и нежизнеспособный. Так после смерти великого режиссера, завершившего свою миссию в искусстве, перестает существовать и его театр».

Дочь З., Елена, после Мариинской Тобольской школы училась в Санкт-Петербурге на естественно-научных курсах Лохвицкой-Скалон, сменила сразу после революции отчество, образовав его от имени деда по матери, стала этнографом и вышла замуж за сына вологодского священника из дворян, интеллигента-зоолога О., в тридцатые годы отправленного в лагерь особого назначения на Соловки и расстрелянного в Ленинграде на следующий день после о. Павла Флоренского, 8 декабря 1937 года, вместе с другими заключенными Соловков, одним из которых был талантливый художник, первая любовь восемнадцатилетней Ю., моей бабушки…

* * *

– Я нашел записи деда и зачем-то сканировал, – сказал Олег. – Ничего личного. Типа какой-то сказки. Не знаю, что с тетрадкой делать. Может быть, ты прочитаешь?

– Шли.

После продиктованного мной электронного адреса последовала долгая пауза: две половины моста со скрипом двинулись навстречу друг другу. За окном кудрявились облака. Внезапно вспорхнувшая мысль о том, что Олег попытался вызвать у меня интерес к себе записками деда, судя по всему, совершенно ему безразличными, уже почти настроила меня на готовность поскорее забыть про многолетнюю его неприязнь и даже намекнула на приятное предощущение возможной моей к нему симпатии.

Я смотрела в окно. Смартфон, похоже, нужно было срочно менять: он стал нагреваться и, как живой, грел сейчас мою ладонь. Наконец, две половины моста соединились – и он оказался не мостом влюбленных (о, эта вечная женская глупость, выдувающая мыльные пузыри самоиллюзий), а вполне практическим устройством для перевозки грузов и пассажиров.

– Я хотел бы записки опубликовать в историческом журнале, видел в нем твои статьи. Только фамилия моего деда должна стоять обязательно.

Так вот зачем он мне позвонил, встретив с художником Б., ему не я была нужна, а моя предполагаемая возможность помочь с изданием записок деда! Настала эпоха, когда получившие материальное возжаждали духовного, в своей передельной точке – бессмертия, уверенные, что к экзистенциальной проблеме своего запечатления в веках нужно подойти столь же прагматически, как к оптовым поставкам предметов их бизнеса. И Олег, общаясь со мной ради сугубо деловой цели, преодолевал давнюю ненависть, оттого я и ощущала, общаясь с ним, сильнейшее напряжение. По идее правильнее было бы ему отказать, но моё любопытство к историческим свидетельствам, тем более имеющим отношение, пусть и скользящее по касательной, ко мне самой, оказалось сильнее разочарования.

– Не думала, что ты читаешь исторические журналы, – сказала я. – Хорошо, я посмотрю.

* * *

Неприязнь В. и С. достигает апогея, когда представители двух родов, священник В. и диакон С. в конце 70‑х годов XIX века опять оказываются связанными общей миссионерской деятельностью.

«Ваше Преосвященство, Милостивый Архипастырь Отец, – пишет диакон С., – письмо Настоятеля В., набросив тёмную и несправедливую на меня личину возмутительных обвинений, возбудило много толков, не пощадив не только меня, но и выказав истинное лицо самого автора письма, на нелепое содержание которого отвечать не согласно с пастырской совестью, ибо письмо основано на вражде и клевете, питаемо властолюбием и самолюбием в буквальном понимании этих слов, а не на высоком Значении имени миссионера – Пастыря миролюбия и любви. Не этот донос, иначе я назвать письмо не могу, собственно, заставил меня осмелиться взяться за перо, а необходимость во имя пастырской Чести указать на причину враждебных отношений О. Настоятеля ко мне, к человеку, которого он ненавидит, ищет только одного, чтобы вывести меня из штата церкви; ибо людей с прямым характером не терпит и от обязанности быть верным справедливому слову уклонился ко лжи. Скорбь, которую я испытываю от его доноса, в тридцать лет сделала меня седым…»

Далее С., как говорится, «переходит на личности», видимо, решая действовать теми же средствами, что и настоятель В. (письмо которого найти мне не удалось), чем несколько портит впечатление от патетико-драматической увертюры: «Будучи приглашённым стать членом общества содействия Русскому Торговому Мореходству, я принимал у себя дома представителя немецкой экспедиции и от него узнал, что Священная Купель нашей Православной церкви, в которую новокрещён погружается для обновления в жизнь новую, сделалась серною ванною: для облегчения ревматизма суставов старшего брата О. Настоятеля, для которого если не дороги Священные вещи церкви, то могут ли быть дороги меньшие служители ея? В нашей Святой Православной Кафолической церкви от начала ея существования едва ли был подобного рода хотя один пример, чтобы Священная Купель была медицинскою ванною; не дай Бог, чтобы этот пример стал пищею Западных газет, и дай Бог, чтобы он не послужил нареканием для нашей святой церкви и служителей алтаря.

Справедливости ради скажу, что народ местный благоговейно преклоняется перед О. Настоятелем, самоеды и остяки идут к нему как к ростовщику с оленьими шкурами, малицами, рукавицами, пимами, женскими капорами, халатами, одеялами и всякой всячиной, дабы получить под залог той или другой вещи несколько рублей». (Похоже, диакон С., даже в состоянии сильнейшего волнения, сказавшемся на путаном стиле письма, мной немного выровненного, был не чужд иронии.)

«Миссионерские школы имеют важное значение в деле христианского образования инородческих детей. За преподавание объявлены мне от Тобольских губернаторов официальные благодарности в 1866 и 1876 гг. Все мальчики-остяки и самоеды никогда не обманывались в наружности своего учителя: один Диакон по всем предметам в учебное время ежедневно занимается и трудится в школе и усерднейше, почти постоянно, просит О. Настоятеля обратить внимание на бедственное состояние школы, распределить школу на два отделения, приготовительное и последовательное, выдворить прислугу О. Настоятеля в ближайшую комнату, ни кем не занимаемую, а получал всегда он в ответ одно: «ты мне надоедаешь со своей школой» и к себе всегдашнюю ненависть.

Путешествие, в летние месяцы прошлого года Отца Настоятеля наводит на мысль сомнения, в отчёте говорится: предпринимал поездку по течению реки Оби и проехал до 700 верст, тогда как он далеко не доезжал – 400 верст можно отнести к путешествию пера»

(Ирония диакона С. переходит в тонкий сарказм.)

«Не могу