Хозяйка Красного кладбища - Дарья Сергеевна Гущина

новая защита к тому же и от мёртвых, и от живых, и для подземелий, и с «крышей», и с праховым подвохом. Колокольчик нужным наговором дополнен. Колодцы сотворены – гуляя с Мстишкой, я доделала последние и замкнула защитный знак. Случись беда, земля даст нам необходимую силу.

Что я могу сделать ещё – особенно для тех, кого Красное отчаянно зовёт на помощь и тянет сюда?

Что?

Глава 11

Сажен появился, когда я в мучительной борьбе одолела и переварила свои страхи и сомнения, успокоилась и нашла единственный вариант помощи всем нам – для которого, к сожалению, мне тоже нужен был ищеец. Я бродила вокруг ракушки и выстраивала разговор, подбирала нужные слова, когда вдали прозвенел колокольчик, а потом из-за деревьев показалась размытая серая тень.

– Извини, дела, – коротко бросил Сажен, расстёгивая плащ и быстро подходя к склепу. – Привет. Мне нужно вниз. Сколько времени у чужака?

– Минут десять-пятнадцать, если ты её знал, – я тряхнула головой, выныривая из своих мыслей. – Привет. Совсем незнакомца склеп впустит всего на минуту-другую. И я буду рядом. Иначе склеп вышвырнет тебя сразу же. Если времени не хватит, через час спустимся ещё раз.

– Хватит, – он остановился у двери.

Лицо снова подёргивается, а глаза тёмные и пустые. Как недавно у покойницы. И отражают, как зеркала, того, кто в них смотрит, а не то, что внутри.

Я открыла дверь в склеп и прямо сказала:

– Будешь снимать следы или прощаться – руками не трогай. Говорить – можно. Наговоры, несильные, – можно. Трогать нельзя. На покойнице будут следы – мои, Мстишки и Блёднара. Я её допрашивала как подопечную, Мстишка делала для тебя оттиск, а Блёднар взял кровь. Заметил, что она отравлена. Как её имя и прозвище? Хорошо её знал?

В тёмно-синих глазах что-то дрогнуло, и зеркала треснули, ожили, заблестели болезненно.

– Добряна Рух, – угрюмо сообщил он. – Моя наставница.

Я кивнула и отвернулась, шепнула наговор, создавая на двери табличку с именем. Сочувствовать и выражать соболезнования я разучилась уже лет в двадцать – когда работа связана с каждодневной чужой смертью, к ней привыкаешь… чрезмерно. Так, что я даже по деду не особо горевала. Всегда знала, что он уйдёт, и когда ушёл, просто стало пусто. И страшно одной. Ненадолго. Но ищейцу отчего-то захотелось посочувствовать… как-нибудь. Что хорошо. Дед бы сказал, не отмерла душа, не устала.

– Идём, – я первой шагнула на лестницу. – И делай всё быстро, Саж. Ты всё-таки не кровный родственник. Склепы чужаков не любят.

Он молча сбежал за мной по ступенькам и действительно сделал всё очень быстро и правильно – не касаясь покойницы и не впадая в горестные переживания, слабыми, но чёткими наговорами. Крохотные молнии чёрными паучками разбежались по телу силды – вернулись обратно, оставив в ладонях ищейца что-то туманное, – снова разбежались – снова вернулись.

Я всё это время стояла у лестницы в ожидании момента прощания, и когда Сажен сунул руки в карманы плаща, предложила:

– Могу подождать наверху, у двери. Если будешь прощаться.

Многие не любят, когда за ними наблюдают посторонние. Или просто нетерпеливо топчутся рядом. Работа горю не пара.

Ищеец пожал плечами – мол, как хочешь, – и что-то достал из кармана плаща, положил на край отходного стола.

– Амулет Добряны, – пояснил сухо. – Она сдала его в отдел год назад, когда уволилась. Наши попросили передать. Надо как-то надеть.

Я приблизилась, с неуместным любопытством глянув на амулет ищейцев. Зордан говорил, они у всех разные – у кого-то подвеска, у кого-то кольцо, у кого-то серьга. И все их прятали… до последнего. Сажен принёс браслет – широкий, серебристо-чёрный, искристый, ажурный. А одежду, видимо, найти не успели.

Блёднар сделал склеп – и только. Я наговором подвела к фонтану водяную жилу, омыла покойницу, высушила её рубаху и волосы, заплела косы, надела на правую руку браслет. Сажен увидел красные браслеты меток убийства, хотел ругнуться, но вовремя прикусил язык и шумно выдохнул.

– Сколько? – спросил он сосредоточенно. – Сколько ей осталось?

– К рассвету уйдёт, – я указала на знаки отходного стола – они едва тлели, как затухающие угли. – Саж, в ней почти не было силы. Она умерла часов пять назад, но силы в ней… три капли. Чем её больше, тем ярче знаки на столе. А эти вот-вот погаснут, вытянув последнее.

– Оно же объяснимо? – ищеец снова спрятал руки в карманах.

– Да, но потом. Время, – напомнила я. – Прощайся, и пойдём наверх.

– Я понятия не имею, как это у вас делается, – проворчал он. – У нас совсем иначе хоронят. На материках. Вырос-то я там, а тут работаю.

Счастливый человек – ещё никого не терял. Прежде.

Я перекрыла водяную жилу, подошла и, помедлив, взяла его под руку, сжала локоть. Сажен посмотрел на меня с изумлением – явно чего угодно ожидал, даже что посохом невзначай приложу, – но не такого. Не сочувствия и простейшей дружеской поддержки.

– Между душами образуется много связей, – объяснила я. – Блёднар как смотритель храма Бытия об этом знает больше, расспроси, если интересны подробности. А мы связи видим так, – я протянула руку, шепнула наговор, и между ищейцем и покойницей протянулись искристо-чёрные нити.

Толстые, крепкие – до последнего общались. Не просто наставница – близкий человек. Почти родной.

– Сейчас она тебя слышит, даже если молчишь, – добавила я. – На пороге Небытия человек не своим телом чужое тело ощущает и слышит, а душой душу. Просто думай. Просто расскажи что-нибудь. Просто попрощайся. Минута-другая у тебя есть.

Сажен быстро понял суть – по нитям к покойнице побежали торопливые чёрные молнии-мысли, и силда Добряна улыбнулась, вздохнула как живая, расслабилась больше прежнего. И, да, для прощания осталась какая-то минута, а после стены склепа недовольно задрожали.

– Наверх, – я отступила и перехватила посох. – Бегом.

Сажен бросил на наставницу последний взгляд, взлетел по лестнице и выскочил из склепа. А я ещё раз всё проверила – перекрыта ли водяная жила, крепок ли сон, – и тоже быстро простилась. Как со смотрителем Красного кладбища. И в дополнение к браслету в руке силды появился тонкий багряный посох.

Жаль, что не сложилось… Спите спокойно.

Когда я поднималась наверх, на меня снова едва не набросились прежние страхи. Какой бы чёрствой я самой себе ни казалась… маму я вот так же встретить не хотела. Пусть живёт – да, без меня, да, отдавая всю свою любовь другим детям… но пусть живёт. Это главное.

Сажен уже сидел за столом, смотрел в одну точку перед собой и вид имел свирепый. И я