Тайный Левиафан. Советский коммунизм: секретность и государственная мощность - Марк Харрисон

Дискриминация и баланс безопасности и мощности

Цена, которую платил тот, кто становился объектом подозрений, была разной в разное время. С первых лет своего существования советская власть начала собирать и использовать исторические записи, опросы, данные переписей и регистраций в милиции, чтобы составить опись населения по признакам политической и социальной неблагонадежности[282]. В годы Гражданской войны принципы классовой справедливости позволили революционным трибуналам решать, кто виновен в преступлении против революции, на основании не столько улик, сколько социального происхождения подозреваемых[283]. К 30-м годам НКВД располагал картотеками, в которых значилось 10–15 % населения (вероятно, 15–30 % взрослого трудоспособного населения), классифицированных по степени общественной опасности каждого человека[284]. В ходе «массовых операций» и «национальных операций» 1937 и 1938 годов личные дела миллионов «бывших людей» стали основой для ареста или казни по подозрению в принадлежности к врагам. Потенциальных врагов видели в бывших землевладельцах, «кулаках», торговцах, священниках и представителях этнических меньшинств, которые подозревались в лояльности соседним государствам[285].

Проблема статистической дискриминации заключается в том, что на каждое правильное предсказание приходятся предсказания ложноположительные и ложноотрицательные. Когда коммунистические режимы пытались предсказать, кто окажется их врагом, ложноотрицательными примерами были те люди, что прошли тест, не вызвав никаких подозрений, были классифицированы как лояльные граждане, а затем поднялись по карьерной лестнице, заняв должности, позволявшие использовать привилегию допущенных лиц в эгоистических или антиобщественных целях. Ложноположительными примерами стали невинные жертвы – лояльные граждане, которые стремились получить образование, сделать карьеру и получить такие награды, как зарубежные поездки, но не смогли этого сделать по вине какой-то детали из прошлого, вызвавшей подозрение, из-за которого они оказались в числе недопущенных.

Сталин понимал, что ложноположительные результаты (то есть невинные жертвы) неизбежны. Он заявлял, что, поскольку распознать врага нелегко, цель будет достигнута, даже если только 5 % казненных действительно окажутся врагами[286]. Ему вторил и Николай Ежов, реализовавший этот принцип на деле: «Лучше пусть пострадают десять невинных людей, чем один шпион ускользнет от расплаты. Лес рубят – щепки летят»[287]. Однако, как оказалось, ложноположительные результаты не были единственной проблемой. После начала войны в 1941 году стали очевидными много ложноотрицательных результатов. Это миллионы советских граждан, вставшие на сторону врага, хотя до этого не было никаких оснований подозревать их в нелояльности[288].

Если у Сталина никогда не было сомнений, то его преемники понимали, что массовые убийства на основе подозрений слишком дорого обходятся, принимая во внимание, что и выгода от них весьма сомнительна. Через 20 лет после смерти Сталина, в период, из которого мы берем наши данные, те, кто имел подозрительное происхождение или порочащие связи, подвергались слежке, не могли получить высшее образование, продвинуться по службе и выехать за границу, но их редко задерживали или убивали. Таким образом, цена подозрительности в 1960–1970-е годы была значительно ниже, чем в 1930–1940-е. Тем не менее подозрение продолжало быть основанием для отстранения человека от ответственной работы.

Как это повлияло на эволюцию советской системы? Идея о том, что Советское государство упорно исключало наиболее компетентных и талантливых людей, существует давно. Описывая создание Сталиным номенклатурной системы отбора кадров, его биограф Стивен Коткин отмечает: «Сталин придавал большое значение компетентности, которую он интерпретировал через призму лояльности» – другими словами, члены партии считались компетентными тогда, и только тогда, когда они беспрекословно следовали линии партии и лояльно выполняли партийные директивы[289].

Экономисты Георгий Егоров, Константин Сонин и Алексей Захаров развивают эту линию рассуждений дальше. Егоров и Сонин утверждают, что люди из окружения диктатора, которых он должен бояться больше всего, – это самые компетентные люди, ведь они могли бы занять его место. Исходя из этого, они предсказывают, что при рассмотрении вопроса о том, кого продвигать по службе, диктатор будет более тщательно проверять на лояльность людей более компетентных, чем тех, кто в силу меньшей компетентности представляет меньшую для него угрозу[290]. Другими словами, диктатор, думающий о безопасности, должен отказаться от компетентности в пользу лояльности. Захаров утверждает, что диктаторы, которые ценят компетентность и продвигают более способных подчиненных, будут править менее долго. Чем дальновиднее диктатор, тем большее предпочтение он должен отдавать лояльности перед компетентностью (а не наоборот, как иногда предполагается)[291].

Негативный отбор – это предсказанный результат. А еще это именно то, что, по мнению современных наблюдателей, они видели перед собой. «Негативный отбор» на «раболепие, жестокость и грубость ума» – так выразился Роберт Конквест, исследователь сталинского террора, описывая формирование руководящего класса Советского государства[292]. Почти те же слова использовал польский экономист Влодзимеж Брус, заметивший, что коммунизм имеет тенденцию к «негативному отбору» на «раболепие и конформизм»[293].

На деле, как мы видели, тот резерв, из которого Советское государство выбирало своих госслужащих, прореживал КГБ, отсеивая всех, кого реально было заподозрить в вольнодумстве или нонконформизме, всех, кто казался космополитом или имел связи с большим миром, всех, чей жизненный опыт или контакты с другими культурами и образами жизни могли заставить их сопротивляться советскому образу действий или привнести диссонирующую точку зрения. Это и правда выглядит как описанный современниками механизм негативного отбора.

Отвлечемся на минутку от изучения коммунистического мира. В социологической литературе высказывается предположение, что общественные издержки дискриминации возникают двумя путями. Один путь – это качество конкуренции, другой – качество сотрудничества.

Качество конкуренции

Разделение людей на группу «своих» и группу «чужих» препятствует конкуренции, позволяющей индивидуальным талантам найти наилучшее применение. В краткосрочной перспективе возникает негативный отбор, поскольку более талантливые члены группы аутсайдеров не допускаются к продвижению по службе, а их место занимают менее талантливые «свои». Дискриминация в сфере образования умножит эти потери в долгосрочной перспективе, поскольку образовательный капитал будет неправильно распределен в пользу менее талантливых «своих».

Хотя дискриминационные барьеры, с которыми женщины и этнические меньшинства сталкиваются в западных странах с рыночной экономикой, стали ниже, чем раньше, издержки, связанные с сохраняющимися барьерами, как считается, остаются значительными. Полное устранение расовых барьеров на пути конкуренции на рынке труда во французской экономике могло бы увеличить ее ВВП на 16 %[294]. Исследование экономики США показало, что снижение барьеров на пути трудоустройства женщин и чернокожего населения обеспечило две пятых реального роста доходов за полвека с 1960 по 2010 год; снижение неблагоприятных факторов в сфере образования дало больший выигрыш, чем снижение дискриминации при найме на работу. Полное устранение оставшихся барьеров позволило бы увеличить ВВП США еще на 10 %[295].

Дискриминация, осуществлявшаяся КГБ, тоже имела отрицательное воздействие на мотивацию. Она повышала личный