Тайный Левиафан. Советский коммунизм: секретность и государственная мощность - Марк Харрисон

риск, связанный с инвестициями в навыки и квалификацию. Человек мог потратить годы на обучение и подготовку, а затем обнаружить, что из-за компромата его карьера остановилась на полпути. Для некоторых – в Литве таких людей было немало – риск, что вскроется сомнительное прошлое, мог стать причиной отказа от приобретения навыков, которые привели бы к продвижению по службе. В ситуации, когда все решал КГБ, спокойная жизнь низкоквалифицированного и низкооплачиваемого работника могла выглядеть предпочтительнее, чем поиск карьерного роста и риск подвергнуться проверке. Таланты таких людей оставались неиспользованными или неразвитыми.

В любом обществе существуют барьеры на пути талантливых людей из менее привилегированных слоев. Докоммунистическая межвоенная Литва накладывала множество ограничений на права женщин и этнических меньшинств, в частности евреев[296]. Может быть, вместо того чтобы фокусироваться на негативе (дискриминация тех, кто стал изгоем при коммунистическом правлении), нам следует отметить позитив (дискриминация в пользу ранее маргинализированных групп)[297]? Или коммунистическое правление означало всего лишь замену одной касты другой?

Несомненно, приход советской власти в Литву расширил возможности для многих женщин и многих евреев[298]. Однако советская власть не создала конкурентного рынка труда. Вместо этого она прикрепила ярлыки к населению, позволив перераспределить власть и привилегии в пользу тех, кто считался лояльным. Это благоприятствовало евреям, которые были готовы вкладывать свои усилия в установление советской власти. Позже это сработало против них – это произошло, когда их перевели в категорию потенциальных агентов нового государства Израиль. Вместо того чтобы выровнять условия игры, советские классовые ярлыки заменили старые формы дискриминации новыми, закрепив новую стратификацию общества[299].

Качество сотрудничества

Еще одним каналом воздействия дискриминации является качество сотрудничества. Идея заключается в том, что группа людей с разными, но взаимодополняющими способностями, опытом и знаниями будет сотрудничать и внедрять инновации более продуктивно, чем группа людей, которые все одинаковы[300]. По идее, исключение «чужих» может только уменьшить разнообразие кадрового резерва, что приведет к шаблонному мышлению и стагнации.

Разнообразие не всегда однозначно является благословением. Считается, что увеличение генетического или этнолингвистического разнообразия населения может и разрушить общество, ослабив солидарность и способствуя конфликтам, по крайней мере если перейти известные границы[301]. Ключевым моментом здесь является то, что для реализации выгод от разнообразия необходимо, чтобы оно выражалось вслух. Невозможно извлечь выгоду из разнообразия, если люди не могут в полный голос заявить о разном опыте и разном понимании и если этим различиям не разрешается нарушать устоявшийся образ мыслей и действий. Задача, одним словом, состоит в том, чтобы управлять подобными нарушениями, не скатываясь к всеобщему разрушению, то есть осуществлять постоянное балансирование, следя за тем, чтобы изменения не выходили за разумные рамки.

Советские институты исключали такое балансирование. Подавление подрывной деятельности было буквально первоочередной задачей контрразведки КГБ[302]. Советские лидеры опасались, что открытые споры о целях и ценностях советского общества ослабят авторитет правящей партии и приведут к гражданскому конфликту. В их глазах разнообразие, обусловленное «чуждым» социальным происхождением и нонконформистскими взглядами, всегда представляло собой угрозу, которую необходимо было подавлять. Примером служит немалое этнолингвистическое разнообразие, наблюдавшееся по всей длине и ширине Советской земли. Оно было неизбежным фактом, но советские лидеры, начиная со Сталина, были полны решимости свести к минимуму его политическое значение. В 1930 году Сталин заявил, что этнокультурные различия, пока они неизбежно не исчезнут, должны ограничиваться вопросами «формы» (такими, как одежда и язык), а все советские культуры будут иметь одно и то же социалистическое «содержание»[303].

Эта формула продолжала управлять советской политикой «национальностей» еще долго после того, как ее автор перестал упоминаться. Она не противоречила, по крайней мере в глазах властей, ни всеобщей обязательной этнической самомаркировке, ни официальной поддержке нерусских языков и нерусских элит, поскольку этнические и языковые различия должны были быть чисто формальными, а смыслы и практика – точно соответствовать содержанию официальных норм и центральных директив[304].

Система КГБ по защите государственной тайны и государственной безопасности была разработана таким образом, чтобы не допускать к ответственным должностям людей с диссонирующими ценностями и жизненным опытом. Эти люди, исключенное меньшинство, могли быть не умнее, не образованнее, не талантливее других. Но они могли предложить нечто иное. И именно этот риск – риск, что доля инакомыслия может привести к изменениям в конструкции или механизмах работы государства и плановой экономики, – был причиной, по которой их необходимо было исключить из числа «своих».

В заключение следует отметить, что тайное использование компромата КГБ отражает еще один аспект советского баланса секретности и государственной мощности. Чем больше советский режим пытался повысить свою безопасность, отстраняя подозрительных людей от секретной работы, тем больше он вредил человеческому потенциалу государства. В конце 30-х годов сталинское пристрастие к лояльности в ущерб компетентности достигло такой крайности, что среди миллионов людей, убитых или оказавшихся за решеткой, оказались даже ученые и инженеры мирового уровня; в то же самое время важнейшие отрасли науки и техники были переданы откровенным мошенникам, таким как Трофим Лысенко, чьи ошибочные псевдомарксистские утверждения о селекции и адаптации растений навязывались агрономам и колхозникам[305].

К 70-м годам у преемников Сталина было время пересмотреть его наследие. Советское государство больше не пыталось убивать «чужих» или физически исключать их путем заключения в тюрьму или депортации в отдаленные районы. По большей части оно пыталось удержать их в обществе, но при этом дискриминировало их выверенным способом, стремясь не допустить их к должностям, связанным с управлением и влиянием на других. Правительство стремилось отчасти восстановить мощность государства, вместе с тем в достаточной степени защитив свои тайные каналы связи. В тот момент, который мы наблюдаем в настоящей главе, Советское государство было в большей степени открыто для конкурирующих и разнообразных талантов, чем во времена Сталина. Тем не менее оно оставалось крайне скрытным и подозрительным по отношению к тем, кто был достаточно честолюбив, чтобы претендовать на госслужбу, и за это по-прежнему приходилось платить. Так Советское государство вновь оказалось на нисходящем склоне баланса секретности и государственной мощности.

Уже описанный механизм действовал следующим образом. КГБ был привратником в мир секретной работы, а секретный компромат – его инструментом власти. Такое использование секретности способствовало повышению благонадежности лидеров правящей партии, но при этом наносило ущерб государству, ослабляя его людской потенциал. В среднем отбор служащих осуществлялся на основе соответствия утвержденному шаблону семейной жизни и образа жизни в целом. Диагноз «негативный отбор», предложенный Конквестом и Брусом, вполне подходит. Отбор на «раболепие»? Возможно, во многих случаях, если не во всех. На «конформизм»?