Петербургский врач 2 - Михаил Воронцов

вымыть его кипятком и накрыть чистой простыней. Керосиновые лампы расставили на полках и ящиках вдоль стен. Шесть штук. Свет неровный, рыжий, с дрожащими тенями, но его было достаточно.

Те, кто уезжали, вернулись даже раньше, чем через сорок минут. Один нес кожаный чемодан, в котором позвякивало железо, второй — узел с бутылками и свертками. Загадочный Борис выдал все, что нужно.

Ну или почти все.

Я раскрыл саквояж. Трепан не отсутствовал, но лежало хирургическое долото с молотком, набор зажимов — не шесть и не восемь, а целых двенадцать штук, причем вполне приличных, два пинцета, скальпель, ножницы Купера, иглодержатель с иглами и катушка шелка. Элеватор — тонкая стальная пластина с изогнутым концом. Кетгут в запаянной ампуле. Все новое, в промасленной бумаге — явно прямо из лавки.

— Годится? — спросил Захар.

— Годится.

Из узла я извлек две большие бутылки спирта, флакон карболки, йодную настойку, вату, бинты, марлевые салфетки. И — я не поверил своим глазам — темную стеклянную бутыль с притертой пробкой, на которой было выведено: «Chloroformium pro narcosi».

— Откуда хлороформ?

Захар поджал губы.

— Ты просил — я достал. Меньше знаешь, крепче спишь.

Чернявого — его звали Ефим, как выяснилось, перенесли в комнату и уложили на стол. Он по-прежнему был без сознания, дыхание поверхностное, пульс замедленный. Левый зрачок расширился еще больше. Времени оставалось мало.

— Все, кроме этих двоих, вон, — сказал я, кивнув на студентов. — Захар, ты можешь остаться, но очень прошу, не мешай.

Захар кивнул. Остальные вышли.

Я вымыл руки спиртом — тщательно, до локтей. Обработал инструменты — разложил их на чистой салфетке, облил карболкой. Протер стол вокруг больного. Побрил висок и часть темени Ефима скальпелем, обработал операционное поле йодом. Руки были спокойны. Только мысль свербила — вот это денек у меня сегодня выдался.

Студенты не спрашивали, знаю ли я, что делаю. После драки, наверное, решили, что от меня можно ожидать чего угодно.

— Андрей, будешь давать наркоз. Смочи марлевый тампон хлороформом и поднеси к носу. Не прижимай плотно, держи на расстоянии сантиметра. Считай вдохи. Если дыхание замедлится или станет поверхностным — убирай. Коля — ты будешь на зажимах.

Оба кивнули. Зайцев смочил тампон хлороформом — резкий сладковатый запах мгновенно наполнил комнату — и поднес к лицу Ефима. Тот и так был без сознания, но наркоз был нужен для обезболивания и подавления рефлексов — при манипуляциях на черепе даже бессознательный пациент мог дернуться.

Я взял скальпель.

Разрез — подковообразный, основанием вниз, в височной области. Скальпель пошел через кожу и апоневроз, обнажая кость. Я быстро наложил зажимы на края раны — восемь штук, по четыре с каждой стороны, как учили.

— Коля, тампон. Промокни. Вот так. Еще.

Костная поверхность обнажилась. Вот оно — вдавление, хорошо видимое даже при свете керосиновых ламп. Участок кости был продавлен внутрь, края перелома неровные. Под костью, без сомнения, скопилась кровь.

Я взял долото и приставил его к краю вдавления — там, где кость была цела. Молоток. Короткий, точный удар. Зайцев вздрогнул от звука — тупого, глухого стука металла о кость. Не думаю, что он испугался, но обстановка давила. К тому же, если человек умрет, полиция может и спросить, кто делал операцию и почему не увезли в больницу. Как это с юридической стороны, точно сказать не могу, но что ничего хорошего, знаю точно. Второй удар. Третий. Я работал по кругу, осторожно выдалбливая трепанационное отверстие рядом с переломом.

Когда отверстие было достаточным, я взял элеватор и аккуратно поддел вдавленный фрагмент. Он поддался легко. Под ним открылось то, что я ожидал увидеть: темный сгусток крови, плотно прижатый к твердой мозговой оболочке. Эпидуральная гематома. Источник кровотечения — поврежденная средняя менингеальная артерия или одна из ее ветвей.

— Тампон, — сказал я. — И зажим, тонкий.

Веретенников подал. Я осторожно убрал сгусток — часть его вышла целиком, часть пришлось аккуратно отделять тампоном. Кровь хлынула алая, артериальная. Я увидел поврежденный сосуд и зажал его — пинцетом, потом зажимом. Кровотечение остановилось. Я увидел пульсирующий поврежденный сосуд на оболочке. Взять его зажимом было нельзя — он впаян в ткань. Я взял тонкую иглу с шелком и аккуратно прошил оболочку вокруг артерии, стянув ее узлом. Кровотечение остановилось.

Теперь — самое тонкое. Я осмотрел твердую мозговую оболочку. Она была напряжена, синюшного цвета, но целая. Пульсация мозга — слабая, но есть. Это хороший знак. Если бы оболочка была повреждена и кровь проникла под нее, субдурально, шансов было бы значительно меньше.

Вдавленный фрагмент кости я аккуратно уложил обратно на место — он встал в свое ложе почти идеально. Закрыл мягкими тканями, зашил кожу шелком — узловые швы, через сантиметр. Наложил давящую повязку.

Я выпрямился. Спина ныла, руки затекли. Операция заняла, по моим ощущениям, минут сорок — сорок пять.

— Наркоз убирай, — сказал я Зайцеву. — Хватит.

Зайцев убрал тампон. Его руки подрагивали.

Я проверил зрачки Ефима. Левый все еще был шире правого, но разница уменьшилась. Пульс стал ровнее, дыхание глубже. Рано делать выводы, но первые признаки обнадеживали.

— Теперь что? — спросил Захар из угла. Он простоял там всю операцию, не двигаясь, не издав ни звука. Лицо его было с виду почти спокойным. Хотя ясно, что это деланное спокойствие.

— Теперь ему нужен покой. Минимум неделю не двигать. Голову — приподнять, подложить что-нибудь. Поить — если придет в сознание и сможет глотать. Не кормить первые сутки. Если начнется жар — обтирать влажной тканью. Я приду завтра, посмотрю. Если резко ухудшится до того — пришли за мной. Суворовский проспект, дом восемнадцать, квартира десять. Дмитриев моя фамилия.

Зря, наверное, сказал. Но деваться уже было некуда.

Захар кивал, запоминая.

— Повязку не трогать. Никому не давать трогать. Если промокнет кровью — не снимать, наложить сверху новую. Бинты и вату я оставлю.

— Выживет? — спросил Захар.

— Не знаю, — честно ответил я. — Гематому убрали, давление сняли. Если мозг не слишком пострадал — есть шанс. Но это не гарантия. Первые двое суток покажут.

Захар помолчал. Потом полез во внутренний карман, достал бумажник и отсчитал деньги.

— Вот. Тридцать рублей. За работу и за молчание. Понимаешь, о чем я?

— Я не просил денег, — ответил я. Играть роль безумно благородного врача было глупо, но я решил, что лучше так.

— А я не спрашивал,