Кенигсберг - Алексей Лапышев

быстрый и спокойный. Михаилу — «Что думаешь?» — «Думаю, государь, что вы это задумали давно, ещё осенью, и хотите, чтобы я сказал это вслух сам». — «Думай дальше. Правильно думаешь». Георгию — он тяжело вздохнул и ответил: «Государь, у Евдокии язык острее моей сабли. Но я не боюсь». Борису-Порфирию — он покраснел так, что рыжие волосы на голове показались чёрными: «Хоть стреляйте, государь, но Алину я видеть готов каждый день». Ефрем Ефремов ответил коротко и твёрдо: «Согласен, государь. Не для родства — для неё». Николай Юсупов поднял бровь: «Государь, если вы хотите моего честного ответа, я его дал ещё в ноябре, при вас, в Посольской коллегии, глядя на карты Каспия». Николай Черкасский только коротко кивнул и сказал: «Решено». Лев Демидов посмотрел на меня внимательно и спросил: «А снабжение по обручению у нас будет?» — «Будет, Лев», — «Тогда согласен». Петер Крайцер спросил: «А у Анны согласие есть?» — «Анна — да. Ты?» — «Тогда согласен». Александр Строганов ответил как администратор: «Государь, последствия я просчитал. Все благоприятные». Ян Шнайдер даже не дал мне закончить вопрос: «Государь, я в доле! Сколько ни спрашивайте, ответ один — в доле!» Сергей Ким молчал три секунды и сказал: «Слово даю, государь. Как в шторм». Иван Иванов-младший хмыкнул: «Вы, государь, всё равно бы сделали. Могу и согласие подать».

Анна обходила девчонок, и я слышал краем уха. Она не давила. Она спрашивала. Фрося ей подсказывала вполголоса, как с которым говорить: Тамару — прямо, Лейлу — мягко, Лизхен — медленно и без сюрпризов. Анна шла по столу, как опытная хозяйка по лавке, и везде оставляла улыбку.

Девчонки кивали. Тамара — гордо, Лейла — тихо и внимательно, Елизавета Юсупова — чуть опустив глаза, Елизавета Черкасская — твёрдо, Лидия Кумани — смеясь, Лизхен — после паузы, зато с двумя кивками подряд, Алина — с коротким «да», Софа — со словами «Ян уже обо мне договорился, я слышала, значит, спрошу у него сама», Мария Шереметева — с покрасневшими глазами, Варвара — с восторгом, Мария Иванова — спокойно, Инга Ким — с одной только улыбкой.

И — кивки императора и императрицы. Больше ничего не надо. Дальше их дело.

Их дело началось с того, что Борис-Порфирий Шереметев вскочил со стула, опрокинул ложку, извинился перед ложкой и пошёл прямиком к Алине Ефремовой.

—Господа, все старшие. Присаживайтесь поближе. — Я обвёл рукой длинный стол в малом кабинете. Шешковский стоял у окна, как всегда, тёмный и тихий, как лунная ночь, в которую проще уйти, чем войти.

Шереметев-старший, Долгоруков-Крымский, Юсупов-старший, Бекович-Черкасский-младший, Прокофий Демидов, Строганов и Степан Ефремов — сидели рядом. Против них — представители региональных семей: Ираклий Багратиони, Мирза Мухаммад-хан Бакиханов, Вольфганг Крайцер, Арон Шнайдер, Андрей Кумани, Иван Иванов-старший и Игорь Ким.

—Поздравляю с наступающим, — начал я, и все ответили. — И с тем, что год мы закрываем не хуже, чем открыли. Теперь — отчёты. Коротко, по одному, и по делу. Что в регионах, что в родах, что слышно.

Отчитывались по очереди.

—На Севере, — сказал Иван Иванов, — заводы работают, лес идёт, три корабля спущены на воду, четвёртый на стапеле. Архангельский порт стал вдвое шумнее. И, государь, теперь там стало вдвое легче дышать: люди видят, что в город возвращается жалованье и порядок. — Он замолчал, а потом добавил: — И ещё слышно. Поляки по-прежнему думают, что нас можно держать за ремень. Мы думаем иначе.

—В Риге, — сказал Арон Шнайдер, — деньги идут по бумагам, бумаги идут по деньгам. Всё в порядке. — Он поднял палец. — Но ходит слух о прусских эмиссарах, ищущих скупщиков вольностей в Курляндии. Я их узнал. Двое я их уже убедил.

—Убедил — это как? — спросил Прокофий Демидов.

—Так убедил, что они уехали. Быстро. — Арон пожал плечами. — Слово — тоже инструмент.

—В Кёнигсберге, — сказал Вольфганг Крайцер, — фортификация идёт по графику. Корабельный двор строит. Люди работают. Я привёз список — двадцать восемь пунктов. — Он поднял список. — Пятнадцать выполнено. Остальные будут.

—Ираклий, — повернулся я к царю Грузии.

—Государь, — Багратиони кивнул неспешно. — В Картли тихо. Слишком тихо. Персия волнуется, потому что мы слишком близки к вам. Я держу пятьсот всадников на границе и тысячу в резерве. И ещё скажу: у меня начали шептать, что теперь грузинская знать хочет отдавать сыновей в ваши школы. Сами хотят. Не я. Это громче всех моих докладов.

—В Баку, — сказал Бакиханов-старший, — караваны идут, коммерция спокойна, персидский двор смотрит и молчит. — Он чуть прищурился. — Государь, вы мне ещё в прошлом году не верили насчёт шёлкового пути через Гилян. Теперь верят все, кто считал копейки. Я перезаключил на три года вперёд.

—В Керчи, — сказал Андрей Кумани, — флот мал, но шустр. Судостроение на трёх верфях. С турками пока не воюем — торгуем. Если будут воевать — будем воевать и торгуемся ещё усерднее.

—На Дону, — Степан Ефремов слегка поднял подбородок, — казаки говорят о вашем имени уважительно, и это дорогого стоит. Атаманы выдвинули десять кандидатов на новые штаты. Прибыль от ярмарок в Пятигорске и Черкасске идёт в войско и на укрепления. Довольны все, кроме тех, кто продавал казакам за бесценок и покупал за бесценок. Но это уж им.

—В Сибири, — сказал Строганов, — дороги тянутся. Не так быстро, как хотелось бы, но верно. Остроги укреплены. Пушной промысел уходит с грабежа на договор. — Он сделал паузу. — Китайцы присматриваются. Молча. Внимательно присматриваются.

—На Урале, — Прокофий Демидов хлопнул ладонью по столу, — три новых домны. Сталь теперь такого качества, что прусские офицеры, купившие её на пробу, заказывают ещё. И ещё. И ещё.

—На Дальнем Востоке, — Игорь Ким говорил медленно, по-хозяйски. — Охотск растёт. Три судна на верфи. Промыслы идут. Японцы к нам ходят тихо, приносят рис и стекло, берут металл и ткани. Прутские казаки готовы к новому году служить. Дальше — надо корабли. Больше кораблей.

—А по внутригосударственному, — сказал Шешковский негромко, не оборачиваясь от окна. — Заговоров нет. Слухов много, толку в них мало. Прутской двор шепчет о вашем здоровье и о живой наследственной линии Рюриковичей. Наоборот теперь, государь: шепчут, будто вы прирождённый государь, ибо кровь древняя. Слух, — он всё-таки обернулся, — и работает он лучше моих экспедиций.

Я посмотрел на