Кенигсберг - Алексей Лапышев

За окном падает снег. Мойка молчит. Империя — засыпает. И вот тут, в этом тихом сне, мне кажется, что всё возможное — возможно.

Я смотрю на Анну. Она — на меня.

— Спать? — спрашиваю я.

— Спать, — отвечает она.

И снова сразу не заснуть...

Глава 32 Новый год все ближе.

Санкт — Петербург

31 Декабря 1762 года

Новый год

Утро тридцать первого декабря начиналось так, как и положено начинаться последнему дню года: в неспешном шуме большого дома, где уже пахло пирогами, воском и хвоей, а за окнами так и не поднялся ветер — Нева стояла в морозном тумане, будто ждала, когда петербургские колокола ударят в двенадцать.

Мы с Анной проснулись раньше всех и оделись раньше всех. Это у нас правило: раз в году позволять себе полежать без дела до последней минуты, а этот день — единственный, когда даже я, всемогущий, между прочим, демиург в мирском обличье, не должен опаздывать к собственным заговорам.

Заговор был мирный. Добрый. И оттого требовал больше смелости, чем любая война, в которой я успел побывать за все свои бесконечные жизни.

В столовой уже сидела вся компания. Наша «вечная», как она сама о себе говорила. И сидела — вот что было забавно — строго по парам. Причём сидели так естественно, что никто, кажется, ещё сам себе не признался. Но стулья-то не врали.

Михаил Долгоруков и Тамара Багратиони сидели друг против друга за узким концом стола и спорили о чём-то картографическом — Тамара чертила пальцем по сахарнице горные перевалы, Михаил кивал с таким серьёзным лицом, будто защищал диссертацию. Евдокия — его сестра — сидела рядом с Георгием Багратиони и тихо смеялась над чем-то, что он говорил по-грузински. Она уже знала несколько десятков грузинских слов. Знаю я, каких именно слов. Смеющихся.

Борис-Порфирий Шереметев, рыжий, как и положено душа компании, тараторил Алине Ефремовой про свою новую кобылицу, а она слушала с каменным лицом казачки, на которую пытаются напустить показной пыл. Его сестра Мария сидела рядом с Ефремом Ефремовым и — вот это было ново — не смеялась, а слушала, и слушала так внимательно, что даже пирог на тарелке остывал нетронутым.

Николай Юсупов что-то говорил Лейле Бакихановой — конечно, на каком-нибудь из четырёх языков, ещё и с цитатой, — а Лейла слушала с той сдержанной полуулыбкой, за которой, я точно знал, она уже дословно запомнила всё сказанное и при случае предъявит ему цитату обратно, с процентами. Малик Бакиханов сидел напротив Елизаветы Юсуповой, и оба молчали. Молчали так, что вся комната оглядывалась. Есть молчания разного калибра, и их молчание было из тех, о которых потом пишут в хрониках «сговорилась пара».

Николай Черкасский и Лидия Кумани стояли у окна и глядели на Неву. Черкасский что-то показывал рукой — вероятно, маршрут. Он всегда показывал маршруты. Лидия кивала, но глаза у неё смотрели не на реку. Дмитрий Кумани перебирал карты на столе, а Елизавета Черкасская подсовывала ему то одну, то другую — и я готов был поклясться, что Дмитрий разглядывал не карты, а её пальцы.

Лев Демидов рассказывал Лизхен Крайцер о новом механизме — тихо, спокойно, и Лизхен слушала с прусской собранностью, но щеки у неё предательски горели. Петер Крайцер сидел рядом с Анной Демидовой, и оба вели разговор о складах и лазаретах — самый практичный разговор за столом, и самый, по-моему, трогательный: люди, у которых любовь идёт через инвентарные книги.

Ян Шнайдер, разумеется, говорил громче всех. Софа Шнайдер его утихомиривала — точнее, делала вид, что утихомиривает, потому что сама улыбалась. Александр Строганов слушал Яна с терпением человека, который уже всё просчитал наперёд. А Варвара Строганова сидела рядом с Яном и смотрела на него снизу вверх, как смотрят на то, что собираются однажды присвоить. Сергей Ким и Мария Иванова сидели рядом почти молча, наливали друг другу чай, поправляли друг другу приборы — и это молчание было громче Яна. Иван Иванов-младший чавкал пирогами с достоинством северного капитана, а Инга Ким смотрела на него и пыталась — неудачно — не улыбаться.

Новгородцы заняли свой конец стола. Родион Волхов, Мирон Крюков, Тихон Леший, Степан Ратманов и Яков Сивый — пятёрка, прошедшая со мной ушкуи, улицы и половину южных рейдов, — сидели рядом, а против них Фрося, Груня и Дарка. Стол между нами был длинный, но я слышал всё.

—Слышь, Мирон, а это правда, что в великокняжеских кухарках нынче премию дают за то, чтоб пирог не сожгла? — спросил Тихон, ковыряя вилкой край.

—Премию дают за то, чтоб тебе уши не прижгла, — отвечал Мирон невозмутимо. — А ты ей не налезай, премию-то.

—Да я не налезу. Я вежливый.

—Ты вежливый, как бочка с гвоздями, — вставил Яков Сивый и метнул взгляд на Дарку, которая как раз стрельнула глазами в его сторону. — Вон, смотри, Дарка опять смех считает. У неё счёт в тетрадке.

—Сивый, я тебе смех засчитала! — фыркнула Дарка. — Записала и оприходовала!

Груня накрыла ладонью кружку Мирона и налила ему ещё, не спрашивая. Мирон даже не повернул головы — просто сказал «спасибо, Груня» тем тоном, которым люди говорят, когда повторяют это каждый день уже много лет. Я приподнял бровь. Анна перехватила мой взгляд и наклонилась к самому моему уху.

—Заметь, — прошептала она. — Замечаю и я. Не только по нашим молодым.

Я переглянулся с ней ещё раз. Долго. Она поняла вопрос. Я увидел ответ.

—Пора? — прошептал я.

Она кивнула.

—Пора.

—Господа! — сказал я, вставая, и столовая стихла мгновенно, как стихает зал, когда хозяин поднялся. — Пироги будут. А сначала — дело. Разойтись не сумеете, так и не пытайтесь.

Вечная компания, к моему удивлению, не зашевелилась, не зашепталась. Они сидели как сидели. Взгляды забегали — туда, сюда, от лица к лицу — но телами никто не дрогнул. Умные у меня молодцы. Они уже догадались.

Я и Анна коротко переговорили с каждым.

Мой обход был