Супруга Солнца - Гастон Леру

Во избежание неожиданностей военные охраняли двери восьми старинных христианских церквей, так как каждый из этих храмов легко мог превратиться в крепость. А остальная часть сил правопорядка сосредоточилась на центральной площади неподалеку от развалин дворца, где находится знаменитый камень, на котором сожгли Атауальпу, последнего повелителя инков.

Именно к нему двигалось безмолвное шествие, цель долгого и утомительного пути индейцев через горы. Во всяком случае, именно в поклонении этому камню и состоял религиозный обряд, побуждавший их толпами устремляться в Кахамарку.

Изумленный маркиз с тревогой вспомнил, что вспыхнувшему в 1818 году мятежу туземцев также предшествовали разного рода сборища. Не станет ли празднование Инти Райми, которое должно начаться завтра и продолжаться две недели, сигналом к одному из тех народных выступлений, которых перуанские правительства уже давно перестали опасаться?

В тот момент, когда Кристобаль задал себе этот вопрос, он остановился перед зданием, украшенным вывеской почтовой конторы, и торопливо спешился. Раймон и Мария-Тереза обменялись улыбками. Наконец-то они узнают имя шутника, который отправил девушке браслет Золотого Солнца.

Остановив своих мулов, они с нарочито равнодушным видом стали ждать маркиза.

Через десять минут маркиз вышел из почтовой конторы.

– У меня есть имя и адрес, – озадаченно произнес он.

– И как зовут нашего отправителя? – спросила Мария-Тереза.

– Его зовут Атауальпа! – ответил маркиз, садясь на мула.

– Выходит, шутка продолжается! – слегка изменившимся голосом воскликнула Мария-Тереза.

– Видимо, да, – отозвался Кристобаль. – Я говорил со служащим, принимавшим посылку, и ему не составило труда вспомнить физиономию отправителя, поскольку имя Атауальпа также привело его в изумление. Посылку принес какой-то индеец кечуа, который на вопрос почтового служащего ответил, что Атауальпа – это действительно его имя, что, впрочем, не исключено.

– Но раз он дал свой адрес, давайте нанесем ему визит, – сказал Раймон.

– Именно это я и собирался вам предложить, – произнес Кристобаль.

Пришпорив мула, маркиз повел вперед свой маленький отряд. Франсуа-Гаспар ехал замыкающим; пристроив книжку для записей на головке передней луки седла, он даже на ходу продолжал делать заметки.

Они переехали через ручей, впадавший в приток верхнего Маранона, миновали руины церкви Святого Франциска – первого христианского храма, построенного в Перу, – и после того как маркиз несколько раз спросил дорогу, наконец прибыли на площадь, кишевшую индейцами.

С одной стороны площади высились древние стены, еще сохранявшие очертания дворца – последнего жилища последнего правителя инков. Здесь он жил, окруженный почетом и славой, и здесь же готовился к мученической смерти.

И именно во дворец Атауальпы почтовый служащий направил Кристобаля де ла Торре!

Подхваченный людским водоворотом, маленький караван невольно двигался туда, куда его несла толпа, а та подталкивала путешественников к дворцу; незаметно для себя они въехали в широкие дворцовые ворота и вдруг оказались во дворе, все еще не понимая, какая сила их туда занесла.

Просторный двор, огороженный широкой стеной, заполняли индейцы: одни – видимо, вожди, – стояли, горделиво вскинув голову, другие падали ниц вокруг лежавшего в центре священного камня, камня мученика.

За камнем на низенькой скамеечке стоял индеец, задрапированный ослепительно-алым пончо, какого ни один из находившихся во дворе испанцев еще не видел на плечах туземца. Он говорил, и все слушали его в благоговейной тишине.

Он обращался к толпе на языке кечуа.

Но когда появились Кристобаль, Мария-Тереза, Раймон и Франсуа-Гаспар, раздался голос, прервавший напевную речь человека в алом пончо:

– Говорите по-испански! Чтобы вас поняли все! – произнес голос.

Маркиз и Мария-Тереза обернулись.

У них за спиной стоял служащий Франко-бельгийского банка; поприветствовав их, он дал понять, что именно он оказал им такую любезность.

Самое удивительное, что подобное вмешательство, которое вполне могли расценить как святотатство, не вызвало никакого недовольства. А индеец в алом плаще заговорил по-испански!

Он говорил:

– В то время Инка был всемогущ, а его войско было самым грозным. В городе стояли дома из обожженной глины, а тройные городские стены были выложены спиралью из тесаного камня. В этом прекрасном укрепленном месте, в этой державной твердыне высилась цитадель, а неподалеку монастырь, где жили Девы Солнца. Гостеприимный Инка ничего не боялся, он не знал, что такое предательство; он позволил белым людям войти в город, который мог бы стать для них тюрьмой, но их приняли как друзей, как благородных посланцев великого императора, правившего по другую сторону моря.

Но вождь чужестранцев разделил свою маленькую армию на три отряда и в боевом порядке повел их на город, ибо он не верил в благородное сердце Инки. Тогда Инка сказал: «Раз они боятся нашего гостеприимства, давайте мы все покинем город, чтобы, войдя в него, они смогли почувствовать себя в безопасности, и тогда мир наполнит их сердца». Итак, когда Конкистадор со своими солдатами в боевом порядке вошел в город, никто не вышел к нему навстречу, и он проехал на коне по улицам, не встретив ни одной живой души и не услышав иных звуков, кроме эха тяжелых шагов своих воинов.

Тут краснокожий остановился, словно собираясь с мыслями, но вскоре продолжил:

– Это случилось, когда день начал склоняться к вечеру. Чужеземец, не тратя времени даром, отправил послов в лагерь Инки. Брат Чужеземца по имени Эрнандо явился в лагерь с двадцатью всадниками и попросил, чтобы ему дали поговорить с Инкой. И повелитель принял его, сидя на троне в царственном убранстве!

Трон окружали придворные высоких рангов и жены повелителя. Чужеземцы произносили медовые речи. Тогда Инка изрек: «Передайте вашему начальнику, что я соблюдаю пост, который заканчивается завтра. И завтра я прибуду к нему со своими главными вождями. А пока, до моего прибытия, я дозволяю ему занять общественные здания на площади, не трогая иных зданий; когда я прибуду в город, я распоряжусь о том, что надобно будет сделать».

После таких милостивых речей один испанский солдат, желая отблагодарить Инку, никогда не видевшего человека на лошади, показал ему свое искусство верховой езды. Несколько придворных очень испугались, в то время как Инка оставался совершенно бесстрастен, а бежавших в страхе придворных велел казнить, что, впрочем, справедливо. После чего Девы Солнца поднесли посланцам золотые чаши с чичей, и те отведали сего напитка. Вернувшись в Кахамарку, они с грустью поведали своему начальнику обо всем, что увидели: о великолепии лагеря Инки, о силе и многочисленности его войска и о царящих в нем порядке и дисциплине. И отчаяние вошло в сердца солдат Чужеземца, особенно когда настала ночь и они увидели костры людей Инки, осветившие склоны гор. Казалось, что костров этих столь же много, как звезд на небе.

При этих словах краснокожий снова на минуту умолк, но потом продолжил:

– Однако Чужестранец