Кенигсберг - Алексей Лапышев

— Ставим на боковые настилы, — сказал Лев, не спрашивая, а объясняя. — По четыре на транспорт. Крепим канатами за скобы, подкладываем под лафеты доски, чтобы не ерзали. Если качнёт — проверю лично.

Он работал молча, методично, как машина — но не как прусская машина, которая ждёт команды, а как русская, которая делает и не ждёт. Демидов — из тех, кто строит, а не служит.

Коней грузили отдельно. Это была — отдельная песня.

Две тысячи коней. Кавалерийские, казачьи, артиллерийские. Каждый — со своим нравом, со своей привычкой, со своим страхом. Лошадь не понимает слова «десант». Лошадь понимает: вода, шум, незнакомый запах, теснота. И — паникует.

Ефрем Ефремов — высокий, темноволосый, гибкий, степной до костей — взял коней на себя. Он был из тех, кто говорил с лошадьми не словами, а чем-то большим: движением, дыханием, тоном. Казак, выросший в седле, он знал лошадиную душу лучше, чем человеческую.

— По шестнадцать в загон, — скомандовал он. — Шестнадцать коней — на один транспорт. Ведём по мосткам, по два в ряд. Спокойно. Тихо. Кто шумит — встаньте в сторону и молчите. Лошадь пугается не воды — крика.

И — повёл. Первые два — свои, его, донские, которые шли за ним как щенки. За ними — казачьи, гнедые, с подстриженными гривами. Потом — драгунские, тяжёлые, норовистые, но и они — шли, потому что Ефрем шёл впереди, и они верили ему.

Сергей Ким — невысокий, плотный, с русскими чертами и азиатской скулой — молча таскал доски, сколачивал мостки, крепил канаты. Он не говорил — делал. Тихо, упрямо, до конца. Когда ему сказали, что мостки могут не выдержать коня, он просто положил ещё две доски и не ответил. Выдержали.

Людей грузили последними. Это было проще — люди понимают слово «иди», а лошади нет. Но два тысяч человек — это тоже не шутка, особенно когда нужно сохранить тишину, потому что десять миль к востоку — Фридрих, и если он узнает, что мы грузимся на корабли, он может что-то придумать.

Николай Юсупов — темноволосый, изящный, с лицом, на котором жила ирония — стоял на берегу и считал.

— Тысяча — двести — шли первые. Тысяча четыреста — кони. Тысяча шестьсот — орудия и припасы. Тысяча восемьсот — егеря и снайперы. Две тысячи — все.

Он считал, как банкир считает монеты: точно, методически, без ошибки. Юсупов не был военным по природе — он был дипломатом, политиком, человеком слова. Но в этом десанте он был нужен: он умел считать, а считать нужно уметь.

Грузились три часа. Не два — три. Кумани проиграл спор с Ивановым, но не расстроился, потому что у него было оправдание: причалы пришлось строить.

Крайцер построил два. Из брёвен, досок и верёвок — два отличных причала, которые выдержали и людей, и коней, и орудия. Он стоял на берегу, смотрел, как последний единорог — медный, тяжёлый, блестящий — катится по мосткам на транспорт, и на его лице не было ни удовлетворения, ни усталости. Просто — работа сделана. Следующая.

Я поднялся на борт последним. Не потому что герой — потому что командир идёт последним. Это правило, которое я усвоил не в военной школе, а от Петра. Пётр всегда был там, где труднее всего. И всегда — последним, когда дело касалось отхода.

Анна уже стояла на палубе «Огонька» — она пересела туда, как только мы прибыли, и девчонки за ней. Фрося, Груня, Дарка — все на фрегате, все при оружии, все готовые. Не к бою — к плаванию. Они знали, что бой будет потом. А пока — море.

— Отваливаем, — сказал я.

И транспорты отошли от берега.

Глава 6. Предложение от которого невозможно отказаться

Море.

Оно встретило нас покачиванием — лёгким, мерным, как дыхание. Ветер — западный, не сильный, ровный. Паруса — наполненные. Небо — серое, но без дождя, с просветами на востоке, где солнце уже уходило вниз.

Восемнадцатый век. Балтика. Сентябрь. Сентябрьское море — не злое, но серьёзное. Оно не штормит — оно дышит. И если не умеешь слушать его дыхание — оно тебя накажет.

Мы умели.

Я стоял на носу транспортника, и Анна стояла рядом. Как всегда. Как на корсаре в шестнадцатом веке, когда мы уходили от Кубы. Как на галеоне в семнадцатом, когда брали Кадикс. Как на фрегате, когда топили берберских пиратов у Алжира. Как на каравелле, когда пересекали Атлантику. Как на флейте, когда ходили к Ост-Индии.

Сколько раз? Я не считал. Анна считала.

— Семнадцать, — сказала она, глядя на горизонт. — Семнадцать раз мы вот так стояли на носу корабля и смотрели вперёд. И каждый раз — разное море. И каждый раз — одинаковый ветер.

— Одинаковый?

— Ну да. Ветер — он всегда один. Просто дует с разных сторон.

Я подумал. Она была права. Как всегда, когда говорила о простых вещах.

— А помнишь корсар? — спросил я.

— Помню. Ты стоял на носу, и тебя чуть не снесло волной. Я схватила тебя за пояс и сказала: если ты упадёшь, я за тобой не нырну.

— А я ответил: нырнёшь.

— Нырнула бы, — сказала она тихо. — Но ты не упал.

— Я не падаю. Это — правило.

— Ты — Сигма, — сказала она. — Сигма не падает. Сигма — стоит на носу и делает вид, что всё под контролем, пока команда работает за него.

— Это — точное описание.

Она толкнула меня плечом — мягко, по-дружески, и я качнулся, и схватился за ванты, и засмеялся. И она засмеялась. И море гудело вокруг, и чайки кричали, и где-то за кормой шли боевые корабли, и всё — было правильно.

Рядом — на палубе, на мостиках, на мачтах — работали люди. Наши люди. Морская пехота бригады — те, кто знал море не по книгам, а по соли на губах.

Дмитрий Кумани стоял на мостике фрегата и командовал парусами — чётко, коротко, на смеси греческого, русского и татарского, которую понимали только его матросы. Но понимали — идеально. Он был из тех, для кого море — не стихия, а дорога. Он не боролся с волнами — он ехал по ним.

Иван Иванов — на другом фрегате, рядом, — держал строй строго, по линейки, как северянин. Его корабль шёл