Кенигсберг - Алексей Лапышев

class="p1">Она фыркнула — но прядь убрала. Нет, наоборот — поправила, чтобы выбилась снова. Вот такая была Анна: делала ровно наоборот, но так, что получалось правильно.

Рассвет пришёл, когда мы вышли на тракт. Сентябрьское утро — серое, прохладное, с запахом мокрой травы и дыма от далёких пожаров, которые ещё тлели в стороне Эльблонга. Бригада шла колонной, и дорога гудела от шагов, стука копыт, скрипа телег.

Я ехал в голове колонны, рядом с Анной, и смотрел, как светает.

Это был хороший час. Один из тех, которые запоминаются не потому, что что-то произошло, а потому, что всё — правильно. Воздух, дорога, люди, кони, Анна рядом — всё на месте. Всё как надо.

За нами, в колонне, шли и ехали те, кого я знал семь лет. Не все — но многие. Из пяти регионов, из семи городов, из пяти семей, которые стали опорой.

Димитрий Кумани — темноволосый, быстрый, с лицом, на котором жила вечная южная улыбка, — скакал рядом с головной сотней, уже что-то обсуждал с Иваном Ивановым. Два моряка. Один — с Чёрного моря, другой — с Белого. Разные моря, разная кровь, один разговор: как грузить, как ставить, как крепить.

— Ваше Величество! — крикнул Кумани, обернувшись. — Иван говорит, три часа на погрузку. Я говорю — четыре. Спорим?

— Не спорь, — ответил я. — Делай за три.

— А если за два?

— Тогда я тебя лично расцелую.

Кумани засмеялся и повернулся к Иванову.

— Иван, слышал? Надо за два. Император обещал расцеловать.

Иванов — высокий, светловолосый, с лицом, вырубленным из северного дуба, — посмотрел на меня, посмотрел на Кумани и сказал:

— За два не успеем. За три — сможем. А целовать — это к императрице.

Анна рассмеялась. Звонко, по-девчоночьи, и смех её ушёл вдоль колонны, и кто-то тоже засмеялся, потому что невозможно было не засмеяться, когда императрица смеётся на марше.

Ян Шнайдер — невысокий, темноволосый, живой, как ртуть — подскакал к нам и, не дожидаясь приглашения, встрял:

— Ваше Величество, я посчитал. Транспортов шесть. Боевых кораблей — три, может, четыре. Лошадей — две тысячи. Орудий — восемь. Люди — две тысячи. Если грузить по двум причалам одновременно — три часа. По трём — два с половиной. Но причалов может не быть, придётся строить мостки.

— Строй, — сказал я. — Пришли Крайцера. Он фортификатор, он и мостки построит, и причал, и пирс, и вообще — город, если попросить.

Петер Крайцер, ехавший чуть позади, услышал, поднял руку в знак согласия и ничего не сказал. Он вообще мало говорил. Светловолосый, статный, собранный — он был из тех, кто делает, а не обсуждает. Дай ему задачу — он решит. Дай ему материал — он построит. Дай ему время — он всё закончит раньше срока.

Колонна шла. Дорога петляла среди полей, холмов, редких рощ. Сентябрь был ласковый — не жаркий, не холодный, с тем особенным светом, который бывает только в Балтике ранней осенью: серебристый, мягкий, будто солнце светит через тонкое стекло.

Я смотрел на свою бригаду и думал: вот они. Две тысячи человек, которые через несколько часов сядут на корабли и поплывут к Данцигу. Десант. Морской десант — в восемнадцатом веке, в России, в Семилетнюю войну. Ничего подобного ещё не было. Пётр думал об этом, но не успел. А я — успею. Потому что у меня есть то, чего не было у Петра: корабли с другой стороны. Корабли с Нэйро.

За горизонтом, в заливе, ждали транспорты. Шесть больших плоскодонных транспортов, два фрегата прикрытия и — самое главное — тот самый корабль, который сделали для меня. Быстрый, лёгкий, с поворотными орудиями на носу и корме. Не линейный корабль — крейсер, врейсер. Я назвал его «Святослав».

Три часа. Три часа шага, рыси, скрипа, пыли, мыслей. И — залив.

Я обернулся к Анне.

— Готова?

— Даниил, — сказала она с тем тоном, который означал: ты снова спрашиваешь глупости. — Я плавала с тобой на корсаре, галеоне, фрегате, каравелле и флейте. Я брала на абордаж и уходила от погони. Я была в штормах, которые твой Данциг и не снился. Ты спрашиваешь меня — готова?

— Да, — сказал я. — Глупо. Прости.

— Прощаю. Но больше не спрашивай.

К заливу вышли к полудню. Солнце стояло невысоко, серебристое, и вода блестела так, будто кто-то рассыпал по ней осколки зеркала. Берег был пологий, песчаный, с редкими камнями и травой. Идеальный пляж для высадки — если бы мы высаживались здесь. Но здесь мы грузились.

И тут я увидел корабли.

Они стояли на рейде, в полумиле от берега. Шесть транспортов — широких, плоскодонных, с открытыми палубами, построенных для одного: везти людей, коней и орудия. Два фрегата — по сорок пушек, низкие, быстрые, с туго набитыми парусами. И «Святослав» — носом к ветру, с вымпелом на грот-мачте, грозный и красивый, как клинок.

— Ну, — сказал Иван Иванов, глядя на них, — вот они. Ждали.

— Ждали, — подтвердил Кумани. — И, вижу, уже шлюпки спускают.

Действительно — с транспортов уже спускали лодки. Матросы — а это были наши матросы.

И наша бригада сейчас уже пойдёт.

___________________________________________________________

— Ну, — сказал Крайцер, оглядев берег, — причалов нет. Будем строить.

Он сказал это так спокойно, будто речь шла о чашке чая, а не о том, что нужно за три часа построить два причала из подручных материалов, погрузить две тысячи человек, две тысячи коней и восемь тяжёлых орудий на шесть транспортов и отплыть.

— Строй, — сказал я. — Что нужно?

— Брёвна, верёвки, доски. Люди — плотники, сапёры, кто угодно с руками. И — время. Приступаю.

Он ушёл. Просто развернулся и ушёл, и через пять минут уже десять человек рубили ближайшую рощу, а ещё через десять — первые брёвна катились к берегу. Петер Крайцер не тратил время на обсуждения. Он строил.

Лев Демидов — огромный, светловолосый, с руками, которые могли гнуть подкову, но при этом любил чертежи больше, чем драку — взялся за орудия. Восемь единорогов. Восемь тяжёлых, медных, блестящих стволов на массивных лафетах, каждый — больше тонны. Грузить их на плоскодонный транспорт — это не лошадь завести. Это — механика, рычаги, наклонные мостки и —