Кенигсберг - Алексей Лапышев

Дошли за два часа. Позиция была — идеальная. Не потому что я выбирал — потому что Строганов выбирал. Александр Николаевич, с его картами, его расчётами и его безошибочным чувством местности, нашёл точку, на которой всё встало само.

Слегка повышенный участок, с видом на дорогу от Данцига, на подступы, на фланги. Справа — роща, слева — овраг, сзади — ручей. Не крепость, но — позиция, на которой можно стоять.

И — встали.

Орудия — на точку. Две батареи, по четыре единорога. Первой батареей командовал Лев Демидов — огромный, молчаливый, с руками, которые знали каждый ствол, каждый замок, каждый клин. Он расставил орудия так, что они перекрывали дорогу и подступы — веером, с нахлёстом, без мёртвых зон.

Второй — Александр Строганов. Спокойный, точный, с линейкой в голове и расчётом в глазах. Он не просто поставил орудия — он рассчитал дальности, углы, количество зарядов на каждое. И — записал. Потому что Строганов не делал ничего, что не было записано.

— Готово, — сказал Демидов.

— Готово, — подтвердил Строганов.

Три сотни драгун — наготове, в седлах, с палашами и карабинами. Борис Шереметев — рыжий, невысокий, подвижный, с лицом, на котором горела лихорадка боя — сидел на коне и улыбался. Та самая улыбка, которая означала: сейчас будет весело.

Рядом — Михаил Долгоруков, светловолосый, собранный, холодный. Не улыбался. Смотрел. Думал. Координировал. Он был из тех, кто видит всю картину, пока другие видят только свой кусок.

И — Пётр Шереметев. Старший. Но в этой колонне — не как patriarch, а как офицер. Он держал своих драгунов в кулаке — спокойно, уверенно, без крика.

— Юсупов — на левый фланг, — скомандовал я. — Долгоруков — правый. Шереметев — резерв. Прикрываете батареи.

Николай Юсупов кивнул — коротко, изящно, будто ему вручили не три сотни драгунов, а приглашение на бал. Он умел держать достоинство даже на поле боя. И — он был хорош. Не в рубке — в манёвре. Он двигал конницу, как фигуры на шахматной доске: тихо, точно, на три хода вперёд.

Пять сотен морской пехоты — спешились, заняли позиции вокруг орудий. Прикрывают. Это — их работа. Они знали её от Керчи до Охотска.

Дмитрий Кумани — на правом фланге, с морской пехотой. Темноволосый, быстрый, с южной улыбкой и южным темпераментом — но в бою — холодный, как сталь. Он держал своих людей так, как держал корабль: ровно, уверенно, без паники.

Иван Иванов — в центре. Светловолосый, огромный, спокойный, как скала. Его люди не двигались — они стояли. Стояли и ждали. И в этом ожидании было больше силы, чем в любом крике.

Ян Шнайдер — слева, с морпехами. Он был не военный — но когда Нэйро сказала «морская пехота», он ответил: «Я считаю, поэтому я нужен там, где считают потери». И — стал. И — был хорош.

Петер Крайцер — рядом с орудиями. Не стрелял — проверял. Каждый замок, каждый клин, каждый ствол. Он стоял рядом с Демидовым, и они не разговаривали — просто работали. Два инженера, две системы, один результат.

Сергей Ким — в тылу, с припасами. Молча. Делал. Таскал ящики с порохом и ядрами, как будто они были лёгкие, как будто он не устал, как будто это — нормально. Для него — было нормально.

Четыре сотни лёгкой кавалерии — патрулируют окрестности. Багратион — горячий, быстрый, тёмный — мчался по флангу, как стрела, и за ним — его всадники, грузинские и русские, смешанные, как вино. Бакиханов — спокойный, внимательный, с лицом, на котором жила восточная мудрость — держал другой фланг, и его конница двигалась тихо, точно, как тень. Ефрем Ефремов — степной, гибкий, в своей стихии — рыскал по дорогам, проверяя, нет ли засад. Черкасский-младший — быстрый, гордый, с горскими глазами — замыкал кольцо.

Я — с новгородцами, на точке.

Я стоял на возвышении, рядом с Родькой и его артелью, и смотрел на дорогу от Данцига. Ветер — в лицо. Пахло — порохом, конями, землёй, и — чем-то ещё. Чем-то, что было — Фридрих.

Ещё не видно. Но — слышно. Далёкий гул, топот, крик. Это его армия — откатывается к Данцигу, гонимая Румянцевым, истощённая, злая, но — идёт. Идёт сюда. К нам.

— Снайперы — вперёд, — сказал я.

И — снайперы пошли.

Сотня человек, с нарезными ружьями, рассыпались по флангам, как бусины по скатерти. Каждый — сам по себе, каждый — в складке, в канаве, за деревом. Они не были строем. Они были — россыпью. И в этой россыпи — была сила, которую Фридрих не мог понять.

Егеря — за ними. Лёгкие, быстрые, с короткими ружьями и длинными ножами. Они займут позиции перед батареями и — встретят пруссаков первыми. Не залпом — выстрелом. Не строем — россыпью. Не по строю — по людям.

Я поднял руку. Посмотрел на батареи. Лев — кивнул. Александр — кивнул. Орудия — наведены. Прикрытие — на месте. Кавалерия — в седлах. Снайперы — в россыпи.

— Начали.

И — началось.

_______________________________________________________________

Я стоял на невысоком мысу западнее Данцига, где песок был смешан с галькой, и под ногами хрустело так, будто сама земля скрипела от напряжения. Отсюда было видно всё: и серые стены города, будто застывшие в ожидании удара, и тёмную массу русских войск на востоке, и тонкую, но стальную линию, которую держала Императорская бригада — мои две тысячи с конями и восемью единорогами.

Иван Иванов‑младший стоял рядом, не шевелясь, только пальцы на эфесе сжимались чуть крепче, когда ветер приносил с востока грохот. Он не смотрел на пушки — он смотрел на дорогу. На ту самую, по которой Фридрих пришёл из Эльблонга и по которой теперь хотел уйти. В его взгляде читалась холодная уверенность человека, который знает: сегодня никто не пройдёт.

—Дорога закрыта, — сказал он ровно, почти без интонации. — Никто не пройдёт. Даже если они пойдут в колонне по одному.

Рядом, чуть позади, Дмитрий Кумани щурился на море, будто пытался разглядеть в волнах не просто воду, а следующий ход противника. Его тёмные глаза скользили по бухте, словно он мысленно расставлял корабли, как фигуры на шахматной доске.

—Эскадра держит бухту, — тихо сказал он, не отрывая взгляда от горизонта. — Ни одна шлюпка не выйдет. Даже рыбацкая.

С востока