Наши запреты - Лина Мур
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Поворачиваюсь к нему, ожидая понимания, проницательности и хотя бы какого-то сочувствия к моей ситуации, но на лице Доминика не написано ничего. Оно тупое. Вот просто тупое.
Чёрт.
Возвращаюсь в кресло и начинаю дёргать ногой, кусая губу и ища варианты, которые я могла бы сделать сейчас.
— Ты голоден, да? — спрашиваю его и, не дождавшись ответа, продолжаю говорить, как со стеной. — Я могла бы… хм, поменять твою постель. Точно! Могу перевернуть тебя и сменить постельное бельё, а потом я бы постирала его и погладила. У тебя есть здесь утюг? А что за тайная комната? Там хранится что-то важное, или ты там прячешь трупы? Птичка умерла. Её убил твой жестокий забор. А может быть, ты мне скажешь, как отключить это напряжение на заборе, и я могла бы пройтись по лесу, потом покататься на лодке, искупаться. Вода в реке холодная? Ты купался в ней? Наверное, там много бактерий, а я их не люблю. Почему у тебя нет муки и яиц? Мне нужно что-то спечь. Я…
— Лейк, заткнись! — выкрикивает Доминик, и я вздрагиваю.
Недоумённо смотрю на него, а он всё же приподнимается, кривясь, и немного садится, опираясь спиной о подушки. Зря он это сказал. Ой, как зря.
— Что ты сказал? — злобно прищуриваюсь я. — Заткнуться? А я вот не могу, ясно? Не могу! Мне нужно разговаривать, поэтому я разбудила тебя, засранец! Ты притащил меня сюда, а я не хотела быть здесь! Я собиралась, чёрт возьми, готовить, встречаться со своими подписчиками и присмотреть квартиру на долгое время! Но ты мне все планы разрушил своей этой раной! Мне нужно выйти… я должна уйти отсюда, Доминик.
Опускаюсь на колени перед его кроватью и хватаю его за руку.
— Скажи мне пароль… мне нужно, понимаешь? Я не могу находиться взаперти. Не могу… это сводит меня с ума. Я… мне душно. Почему здесь так душно? Нужно открыть окно. Почему так душно? У тебя есть мука? — подскакиваю на ноги и подбегаю к окну, но не могу его открыть. У меня дрожат руки. Мне нужно прийти в себя. Я должна перестать так часто дышать. Я должна.
— Тупое окно! — кричу, ударяя кулаком воздух. — Тупое, тупое окно! Тупой дом! Ненавижу этот дом! Выпусти меня! Выпусти меня, мать твою! Ты должен меня выпустить отсюда! Ты должен! Я больше так не могу! Всё закрыто! Все двери, понимаешь? Закрыто!
Поворачиваюсь к кровати и хватаюсь за голову. Думай, Лейк, думай, как выбраться отсюда. Где-то должен быть выход. Он есть. Точно есть. Придут тебя кормить, и ты ударишь. Ты должна. Он просто псих. Грёбаный псих, и бабушка его накажет. Я всё ей расскажу. Всё расскажу. Она выгонит его. Она узнает, какой он мудак на самом деле.
Резко мой телефон издаёт звук, и я вздрагиваю. Мой пульс от страха повышается.
— Нет, нет, нет, нет, нет. Не смей мне писать больше. Нет, — шепчу, добегая до телефона быстрее, чем его заберут у меня. Нужно позвонить бабушке. Я должна позвонить бабушке. Она умрёт. Он убьёт её. Я не могу. Я…
— Куколка.
Взвизгиваю от внезапно появившегося мужчины в кровати. Я не помню его… господи. Недоумённо смотрю на Доминика. Я помню его.
— Куколка, дыши. Дай мне телефон, я разберусь. Дай мне телефон, — он протягивает руку, но я сжимаю мобильный, мотая головой.
— Он мой. Я не могу дышать. Я должна уйти. Я… здесь так душно. Всё закрыто. Я позвоню бабушке, и она приедет за мной. Я… должна. Я…
— Куколка, иди сюда. Давай. Иди сюда, — Доминик похлопывает по кровати рядом с собой, и без раздумий я ложусь рядом с ним. Утыкаюсь лицом в его бок и жмурюсь.
— Вот так. Всё в порядке. Ты не заперта. Здесь много воздуха, — он похлопывает меня ладонью по плечу. Раз, два, три. Раз, два, три. Раз, два, три. Раз, два, три. Он словно отбивает ритм, и моё сердце подстраивается под него, грудь словно развязывают, и я могу легче дышать. Раз, два, три. Медленнее. Раз. Два. Три. Медленнее.
— Боже мой, мне так стыдно, — бормочу я, ещё крепче жмурясь. — Прости. Я… господи.
Дёргаюсь назад, чтобы уйти, но Доминик нажимает на моё плечо, обхватывая его пальцами с такой силой, отчего я взвизгиваю. Там точно останутся синяки.
— Лежи. Всё в порядке. Ты подвержена паническим атакам?
— Нет, я просто… люблю печь. Мне нужно печь. Нужно всегда чем-то заниматься, просто печь. Я хорошо пеку, — бормочу я.
— Моя дочь живёт с паническими атаками очень долгое время. Я так боялся их. Всегда боюсь, что они начнутся, когда дочь будет рядом со мной, а я не буду знать, что делать. Мой психолог рассказывал мне схему действий, но мне всегда было страшно. Я предпочитал отсутствовать дома, только бы не быть рядом с ней в такие моменты. Всё доставалось моему сыну. Мне проще утилизировать, чем решить эту проблему. Я не хочу её решать и никогда не хотел.
Поднимаю голову и сбрасываю руку Доминика с себя. Сажусь на кровати и смотрю в его глубокие глаза, которые сейчас тоже не особо что-то выражают. Они просто есть. Он словно не испытывает никаких эмоций. Но я знаю, что Доминик может это делать, просто он очень глубоко прячет их.
— Ты избегаешь свою дочь, которой нужна помощь? Которой нужен ты? — тихо спрашиваю его.
— Да, именно так. Я хреновый отец, признаю это. Я никогда не хотел быть отцом и не люблю своих детей. Я, вообще, детей не люблю, — легко признаётся он.
Любого другого человека, это бы ужаснуло, но я чувствую лишь печаль и боль.
— Бабушка говорила, что порой родителям не дают время созреть для рождения детей, и они их бросают, потому что не готовы быть ответственными за них. И дело не в том, что они не умеют любить, а в том, что просто не готовы. Но когда ребёнок появляется и остаётся в такой семье, то вырастают высокие стены из обиды и злости на детей, потому что они разрушили жизнь родителей. Взрослые винят детей за то, что выбрали сами.
— Я не выбирал быть отцом, и мне твои нравоучения не нужны, — холодно отрезает Доминик.
— Это не нравоучения, а лишь наблюдения. Я сама из тех детей, от которых отказались. И если честно, я благодарна за это. Очень больно жить с теми, кто тебя ненавидит за то, что ты дышишь. Но как бы ты ни отрицал, это был твой выбор. Тебя изнасиловали, чтобы от тебя забеременеть?
— Я не буду…
— Просто ответь. Тебя изнасиловали? Тебя связали, накачали наркотиками, изнасиловали и заставили воспитывать детей? Ответь. Это же легко для такого, как ты. Ответь, — подначиваю его.
— Нет. Я был просто юным пацаном. Мне нравился секс, — фыркает он.
— Не важно, выходит, это ты решил переспать с той женщиной. Это ты решил не предохраняться. Это ты решил осудить своих детей и переложить на них вину за то, что ошибся. Ты не принимаешь эту ошибку. Тебе больно. Тебе страшно до сих пор. Но знаешь что, Доминик? Родителем быть очень сложно. Это непосильный труд, и рискуют только или идиоты, или храбрецы. Ты из какой категории? Вряд ли ты идиот, значит, храбрец, который пока сам не может принять тот факт, что он отец.
— Я хочу спать. Уйди. Мне нужно выспаться и уехать отсюда, — рявкает Доминик.
Задела. Я его задела. И у него, правда, есть дети, которых он
