Все дороги ведут в… - Вячеслав Киселев

ПГУ получил в свое распоряжение Зимний дворец (Бецкой чуть не лишился дара речи, узнав об этом), где под его вывеской также скромно разместится Академия МГБ, проходящая по ведомству Вяземского, а один из корпусов будет функционировать в качестве музея. Политех разместится во дворцах Панина и Разумовского, перешедших в государственную собственность, а Гатчинская кадетка, соответственно, в бывшем имении братьев Орловых (больного графа Разумовского переправили в его подмосковное имение под присмотр родственницы, которую он пытался защитить, а Президентом Академии наук я назначил Ивана Петровича Кулибина).

А вот по военному ведомству никаких кардинальных пертурбаций проводить пока не стал. Ситуация не благоволила к экспериментам. Генерал-майор Каховский ситуацией в армии владел, сейчас этого было достаточно. В любом случае военную реформу необходимо увязывать с возможностями промышленности по оснащению новейшим вооружением, а с этим вопросом разобраться без Гнома было решительно невозможно.

Единственное, что я сделал – это приказал Седерстрёму и Грейгу спланировать и начать (без суеты) перенос военно-морской базы из Кронштадта в Пиллау. В текущей конфигурации границ, Питер оказывался глубочайшим тылом и держать здесь военный флот являлось полной нелепостью, а вот развивать судостроение и судоремонт было абсолютно верной стратегией.

Глава 10

15 мая 1774 года

Москва встретила нас белым морем отцветающей черемухи и начинающих покрываться цветом яблонь, превращающим древнюю столицу в огромный сад, в котором по недоразумению поселились люди. Виды первопрестольной так разительно отличались от мрачных видов северной столицы, покинутой нами десять дней назад, что даже у меня (человека не склонного с образному мышлению) появилась ассоциация цветущей невесты в ослепительном белоснежном наряде на фоне хмурого чиновника в застёгнутом на все пуговицы сером казенном мундире. Мысль мне понравилась, теперь дело оставалось за малым – потрудиться так, чтобы вся Россия также расцвела вместе со всем её многострадальным народом, а для этого мне придётся первым взвалить на себя «труды тяжкие» и начать с не очень любимого мной мероприятия – торжественной церемонии.

Ночевали мы с Добрым в Грановитой палате, рано утром позавтракали и он отправился заниматься проверкой помещений и расстановкой своих людей, а я немного размялся и просто сидел в раздумьях, как истукан, ожидая когда за мной придут. Новизна подобных мероприятий для меня давно пропала, порядком церемонии я особо интересоваться не стал, поэтому вообще не забивал себе голову происходящим, находясь в режиме раздвоенного сознания и прокручивая в голове предстоящий разговор с митрополитом.

Часов в десять утра двери палаты распахнулись и церемония началась. Я вышел на крыльцо, осмотрелся и, честно говоря, сильно удивился. Каждая крыша в округе, крепостные стены, валы и любая другая возвышенность, не говоря уже об официальных местах для зрителей, были усыпаны людьми. Как в такой обстановке Добрый собирался обеспечивать безопасность – уму непостижимо, промелькнула у меня мысль родом из двадцать первого века, и быстро ушла. Этот мир, слава богу, ещё не освоил дистанционные способы покушений, а с остальным как-нибудь разберемся, мысленно махнул я себе рукой, пребывая в абсолютной уверенности в благополучном исходе сегодняшнего мероприятия.

Спустившись на брусчатку Соборной площади, я поздоровался с графом Бецким, до мелочей знакомым с предстоящей процедурой (Вяземский остался в Питере за старшего), и мы направились ко входу в Успенский собор по коридору из «парадных коробок» полков Московского гарнизона. У дверей собора нас встретили священнослужители в нарядных одеяниях, на фоне которых я в своих френче и галифе смотрелся, как бедный родственник, но это было моим категорическим и практически единственным требованием. Изображать из себя новогоднюю ёлку я не собирался.

Начиналось всё, как на обычной воскресной службе. Я приложился к иконам, отслушал молебен, затем в сопровождении митрополита взошел на амвон в центре храма и сел на тот самый трон, который изготовили специально к венчанию на царство первого русского царя. До этого момента пульс у меня находился в норме, но вот тут меня реально проняло так, что аж в висках застучало, а на лбу выступил пот. Ведь двести с лишним лет назад на нем венчали на царство того самого Ивана Васильевича, ставшего впоследствии по нечистоплотности отдельных представителей дома Романовых – Иваном Четвертым Грозным. Ведь придворные «историки» посчитали царями его предшественников, бывших только Великими князьями, а его огромные заслуги и достижения принялись затенять наветами папских шпионов и предателя князя Курбского про его якобы маниакальную кровожадность.

Прикрыв глаза, я выдохнул и расслабился, приводя пульс в порядок, а владыка возложил на меня знаки царского достоинства, которые использовали по прямому назначение впервые с момента коронации Петра Алексеевича: бармы (воротник расшитый изображениями религиозного характера и украшенный драгоценными камнями), крест Животворящего Древа и шапку Мономаха. Сопровождал владыка свои действия громогласной молитвой о том, чтобы Господь оградил меня силой Святаго Духа, посадил на престол добродетели, даровал мне ужас для строптивых и милостивое око для послушных. После певчие пропели многие лета, владыка провел обряд миропомазания, причастил и благословил меня, а с улицы донесся колокольный перезвон – в России вновь появился законный государь.

После были салют из пушек, оглашение Манифеста об амнистии всем участникам уральских событий, а также осужденным за незначительные, ненасильственные преступления, списании недоимок и послаблениях для крестьянства, которые я просто передрал из отмененного в правление Алексея Бобринского указа Екатерины Алексеевны от двадцатого декабря, сопровождавшееся «долгими и продолжительными аплодисментами» собравшихся в Кремле людей, и торжественный обед в Грановитой палате. Поначалу я планировал сразу же, так сказать «в одном пакете», объявить о полном завершении церковного раскола, но после передумал. Переговорить с митрополитом с вечера не получилось и я, не слишком разбираясь в тонкостях церковного дела, поостерегся чего-нибудь накосячить в такой чувствительной сфере, да и мысли кой-какие появились, покуда ожидал начала церемонии.

А дальше на всю Москву грянул пир горой…

Подобные мероприятия также не являлись для меня чем-то неординарным. В Курляндии, Швеции и прочих владениях проводились народные гулянья по поводу моих приходов к власти, но только увидев длиннющую колонну нагруженных серебром телег и превращенную в огромную трапезную Красную площадь, я понял значение слов «широта русской души». Всё, что я наблюдал до этого момента, можно было сравнить с детским утренником на фоне корпоратива в «Роснано», когда Чубайс хвалился про охренительное количество имеющихся у них денег.

Понятно, что масштабы Митавы или Стокгольма не сравнить с московскими, но картина реально поражала и сразу навевала воспоминания. В том мире, в конце двадцатого века среди стран принимающих крупные спортивные мероприятия, типа