Янакуна - Хесус Лара

Завязалась упорная борьба, однако старики не отста­вали от молодых. Бронзовое сапо сразу проглотило фишку дона Седесиаса, за ней последовала фишка священника. Донья Пасеса неуверенно смеялась над своими прома­хами, но все же немного помогала партнеру. Первую партию, хотя и с большим трудом, выиграли молодые.

- Нам слишком везет в игре, — с печальной усмеш­кой прошептал священник, проходя мимо Пасесы. Она не взглянула на него, но опять покраснела. Дети, привле­ченные игрой, путались в ногах у взрослых. Коррехидор, промазавший в начале второй партии и потому злой, обрушился на них, но вовремя подоспевшая донья Элота увела детей на кухню. Чтобы игроки могли утолять жажду, хозяйка поставила на скамейку у стены большой кувшин чичи и поднос со стаканами. Дон Энкарно и дон Седесиас не забывали прикладываться, но донья Пасеса совсем не пила, и священник, стараясь ей угодить, следо­вал ее примеру.

Игра продолжалась. При каждом промахе священ­ника дон Седесиас и дон Энкарно изощрялись в шутках, вызывавших взрывы смеха. Лица пылали, игроки уже опорожнили несколько кувшинов. Священник и донья Пасеса проиграли вторую и третью партии.

- Ну вот, нам и перестало везти, — сказала донья Пасеса, многозначительно улыбнувшись.

Священник хотел было сказать что-то игривое, но удержался, поймав на себе внимательный взгляд корре­хидора. К концу обеда Кхоскотонго охватило вновь вспыхнувшее желание, и он не сводил с Элоты своих похотливых глаз. Она чувствовала эти взгляды, и они вызывали в ней раздражение. Старый развратник! Ни годы, ни излишества не погасили его грязной страсти. Никого не стесняясь, в присутствии мужа и сына он пре­следует ее.

Во всем виноват Энкарно, жирный скряга! Ради денег он готов на все. Он сам затеял этот обед и, если что-нибудь случится, он один будет виноват. Сколько лет она отвергала домогательства Седесиаса, и вот Энкарно сам сводит их ради выгоды. Некоторые считают, что ста­рость — оплот добродетели, но похоже, что мужчины, во всяком случае многие из них, не знают усталости. Сам Энкарно тоже уже не молод, а вот не может справиться со своей слабостью к индейским девчонкам. Сколько их, жертв его необузданной пылкости, заявлялось к ней с плачем, угрожая жалобой коррехидору. Ради доброго имени сына приходилось деньгами откупаться от скан­далов. Но Энкарно это не останавливает. А сколько ста­канов она запустила ему в рожу... Мысли вихрем кру­жились в голове доньи Элоты, пока она готовила приправу к тушеному кролику... Даже пожилой жен­щине нет избавления от мужчин. И чего эта скотина, этот Кхоскотонго пристал к ней? У него такая молодая и красивая жена...

Игроки начали уставать от беспрерывного метания фишек в пасть сапо. Дон Энкарно заметил, что коррехи­дор заскучал. И, желая услужить важному гостю, он на ломаном испанском предложил:

— Татай ячан, хватит сапо... Дон Седесиасний, идемте в зал...

Когда шли в комнаты, он шепнул сыну:

- Падресито, гитарритайкита55 [55]...

Падресито, хотя и был самоучкой, играл превосходно. Еще семинаристом во время каникул от нечего делать он выучился играть на отцовской гитаре, с чувством испол­нял несколько местных танцев и, конечно, не одно мод­ное танго. Пел он тоже неплохо, но после посвящения петь страстные танго было неприлично. Однако у себя в комнате он почти ежедневно играл и пел, соблюдая из­вестную осторожность в репертуаре.

Когда-то дон Энкарно был прославленным гитаристом, но теперь пальцы его потеряли гибкость, огрубели и, как настоящий музыкант, он не отваживался брать инстру­мент в руки. Дон Седесиас никогда не играл хорошо, поэтому общество развлекал один падресито. Он пре­взошел себя — каждая песенка, каждый танец были поистине шедеврами. Дон Седесиас слушал, насупившись. Дон Энкарно взгрустнул. Он вспоминал свою молодость, те времена, когда его гитара, как волшебный ключик, открывала сердца молоденьких чолит. Жена коррехидора казалась зачарованной, несколько прозрачных слезинок скатилось по ее нежным щекам.

Потом вернулись в столовую. Не желая опять са­диться рядом с коррехидором, донья Элота бегала по хо­зяйству: то подавала соус, то убирала со стола. Каждый раз, входя в зал, она чувствовала, как под откровенными взглядами дона Седесиаса, в которых было что-то звериное, по ее спине пробегает дрожь. Донью Элоту охватило негодование. Во всем, во всем виноват Энкарно. Сам, своими руками толкает ее к коррехидору. Замучила его жадность... Но вот убрали со стола, и у доньи Элоты не было больше предлога, чтобы поминутно покидать гостей.

И все же долго она не усидела, коррехидор отправился за ней. Вернулись они под руку, и он заставил свою даму выпить полную рюмку. Веселье разгорелось с новой си­лой. Раздавались вольные шутки, двусмысленные намеки и непристойные анекдоты, сопровождавшиеся взрывами хохота.

По просьбе коррехидора снова зазвучала гитара. Падресито искренне и задушевно исполнил свое луч­шее ваиньо, но, к досаде священника, дон Седесиас вос­кликнув:

- Музыка без танцев ничего не стоит!

- Тата Токой ячан!.. — воскликнул дон Энкарно. — Ты верно сказал, дон Седесиасний... Давайте танцевать.

- Начинать вам и моей жене, дон Энкарно, — вели­кодушно предложил коррехидор.

- Нет, нет, сеньор коррехидор, — залебезил дон Эн­карно. — Ты первый начни. С Элотой... А ну, Элота!..

Коррехидор тряхнул стариной и лихо отплясал куэку с Элотой. Тучный дон Энкарно в паре с Пасесой танце­вал легко, хоть и выпил немало. Дошла очередь и до падресито. Отнекиваться и ссылаться на сан в этом обществе было бесполезно. Выхватив из рук священника гитару, коррехидор повелительно указал на жену.

Куэка сменяла куэку, потом начали танцевать ваиньо. В разгар танца гитара замолкала, гитарист уда­рял пальцами по деке, кричал: «Аро! Аро!» — и под­носил каждому по рюмке. Танцующие выпивали и, держась за руки, образовывали круг. Это был старин­ный обычай, и отказываться не полагалось. Танцевали долго, и Элота, чувствуя, что теряет силы, притворилась пьяной. Как бы нечаянно, она пролила на пол несколько рюмок, которые ей поднес коррехидор. Заметив это, свя­щенник счел за лучшее отвести мать в спальню, где она с удовольствием улеглась. Танцы кончились, но гости не уходили и продолжали пить.

Было уже поздно, когда отяжелевший дон Энкарно заснул, не выходя из-за стола. Скоро захрапел и корре­хидор. Священник и Пасеса молча смотрели друг на друга. Оба были почти трезвы. Пасеса, часто дыша, не мигая, глядела священнику в глаза. Она была совсем близко. Стоит только протянуть руку. Какое-то змеиное очарование источали ее прекрасные восторженные глаза. Они, эти глаза, казалось, призывали: не медли! А