Янакуна - Хесус Лара

может быть, ее муж только притворяется спящим? Падресито вздрогнул от мысли, что тот сейчас подымет голову. И все же, поколебавшись несколько мгновений, он негромко сказал:

- Мисеа Пас, я провожу вас до дому.

- Конечно, падресито, — согласилась она. — Я буду очень вам благодарна... Я не совсем хорошо себя чув­ствую... — и смущенно опустила голову.

Священник осторожно дотронулся до дона Седесиаса, но тот спал мертвым сном.

- Не будем будить его, — прошептал падресито. — Пусть выспится.

Они уже собирались выйти, когда донья Пасеса вспо­мнила о детях.

- Где они? — обеспокоенно спросила она.

Священник отправился на поиски. Он нашел детей на кухне, они крепко спали прямо на вязанках хвороста, возле постели Вайры. Падресито разбудил детей, растол­кал Вайру и приказал отвести их домой. Донья Пасеса отдала Вайре ключи и попросила не ждать ее: она плохо себя чувствует и пойдет потихоньку.

- Ах, как кружится голова... — простонала донья Пасеса, когда они вышли на темную улицу,

Сделав несколько шагов, она пошатнулась и взяла под руку своего провожатого. Со священником происхо­дило что-то странное. Робость охватила его, колени дрожали, в горле стоял какой-то ком, дыхание прерывалось. Он чего-то боялся. Донья Пасеса шла рядом и, крепко держась за руку священника, тесно прижималась к нему.

Ну, это слишком! Он хотел бы отодвинуться от нее, отойти подальше. Ему вспомнились наставления семинарских преподавателей. Связь с замужней женщиной может привести к скандалу! А для священника это равносильно смерти. Нет, нет! Ни за что! Святые Пура и Магдалина, и маленькая Ноэми!.. Ведь Пас замужем, она жена кор­рехидора... Но как она красива! Во всем селении нет женщины лучше ее... Но у нее дети!.. Прекрасный цветок в чужом саду. Но в конце концов он тоже человек, он мужчина, мужчина из плоти и крови. О, эта неукроти­мая плоть! Он так старался усмирить ее. Он носил вла­сяницу, он занимался самобичеванием, как древние отцы церкви. Но власяница и самобичевание не помогли. Воз­держанием он только распалил себя и тем неудержимее бросался в женские объятия. Правда, он никогда не стре­мился стать отшельником, однако мать настояла, и он принял сан. Но что поделать, если обет безбрачия не для него. Он не в силах обуздать себя. Он так молод. У него еще будет время покаяться, а милосердие божие безгра­нично. Это милосердие простило и распутного Августина и блудницу Марию Египетскую, которыми теперь гор­дится святая церковь. И разве царю Давиду не был отпущен грех прелюбодеяния? Сам Христос просла­влял его.

Вдруг священник почувствовал, что Пасеса отпустила его руку и тело ее тихо скользнуло на землю. Ее пре­красное тело, ее круглые плечи, ее высокая грудь были теперь у его ног, внизу, на земле.... Но раньше, чем он успел опомниться, она с той же легкостью, с какой опустилась, вскочила и повисла у него на шее...

Несколько дней спустя дон Энкарно явился к коррехи­дору с жалобой на индейца, не заплатившего ему долг. Дон Седесиас, как всегда, был справедлив и неподкупен. К тому же все было ясно, как день. Когда должник воз­вращал долг, дон Энкарно расписывался на имевшейся у того копии долговой расписки. В данном случае под­писи не было. Следовательно, любые доказательства и любые свидетели ничего не стоят. Расписки дона Энкарно в полном погашении долга нет, значит, долг не погашен, кроме того, наросли проценты и пени. Протесты глупого индейца ни к чему не привели. Коррехидор держал его в подвале до тех пор, пока он не признал долг за со­бой. Тогда дон Седесиас выпустил его, взыскав, ко­нечно, в свою пользу солидный штраф за непослушание.

Путь, на который толкает голод

Хозяева кричали: «Гвадалупе!» — но она никак не мог­ла привыкнуть, что это относится к ней, и молчала, а на зов надо было откликаться тотчас же. Малейшее про­медление, невнимательность или непочтительность — и на Вайру обрушивалась карающая рука. У каждого из гос­под были свои приемы. Дон Энкарно обычно отпускал пощечины, такие звонкие, что у Вайры буквально искры из глаз сыпались. Донья Элота вцеплялась в волосы слу­жанки; хорошенько оттаскать ее за косы для хозяйки было наслаждением. Что же касается таты священника, то он, как человек цивилизованный, драл Вайру за уши, и, надо отдать справедливость, руки у него были гораздо мягче рук его родителей.

Для большей убедительности наказание всегда сопро­вождалось нравоучением. Например: «Служанка должна слушаться своих хозяев» или «Наказание — лучшее ле­карство от пороков». Но последнее время вместо поуче­ний хозяева все чаще говорили: «Тебе, видно, нравится, когда тебя бьют». К подобному выводу их, очевидно, привело упрямство Вайры. Сначала она, когда ее били, как и всякая девочка ее лет, громко плакала и кри­чала. Но вскоре она заметила, что ее жалобные крики только ожесточают хозяев. Стоило ей пикнуть, пока до­нья Элота таскала ее за волосы, как хозяйка выходила из себя.

- Ты еще орать вздумала!.. — негодующе воскли­цала она и хваталась за хлыст или палку.

А если, получив затрещину от дона Энкарно, Вайра плакала, он ворчал:

- Сейчас ты у меня еще не так завоешь... — и изби­вал до полусмерти.

Даже священника раздражали всхлипывания девочки: он еще больнее дергал ее за уши. Вайра быстро нашла способ защищаться. Как бы ее ни били, она не издавала ни звука, и наказание тотчас смягчалось. Уж такие у нее были хозяева.

Вот только к тому, что ее называют Гвадалупе, она никак не могла привыкнуть. И, хотя хозяева упорно называли ее этим именем, ей все казалось, что они обращаются к кому-то другому.

- Ей при крещении дали христианское имя Гвадалупе, так ее и надо звать, — повторяла донья Элота.

И никто не мог ей возразить, даже Вайра. Правда, священник не настаивал, чтобы служанку звали по-но­вому, больше того, ее индейское имя он находил гораздо приятнее. Если девочка не отзывалась на Гвадалупе, он кричал: «Вайра!» — и она сейчас же откликалась. Од­нажды падресито сделал попытку убедить своих родите­лей отказаться от нового имени.

- Индейцам трудно произносить имя святой Гвада­лупе, — сказал он. — Они так коверкают его, что по­лучается «Вайра». Ведь это в конце концов, одно и то же.

Но родители не желали терпеть в своем доме ничего индейского. Хватит с них ее вшей. Однако их старания переименовать Вайру были тщетны. Она не желала ни­чего знать. Она просто не слышала, когда ее называли другим именем.