Гранит надгробий - Дмитрий Игоревич Сорокин

— Евгений Фёдорович, а вот и почитатели вашего таланта, — усмехнулся я. — Вчера вы изволили их восхвалять, сейчас, похоже, вас отблагодарят лично.

— Чё надо, либер камераден? — учтиво спросил я.

— Чё он сказал, нах? — озадаченно спросил один зелёный у другого.

— Хэзэ, ять, — пожал тот плечами. — Но явно по-гномьи, ска.

— Эй, ска, ты, ска, гнум-переросток, ять! Деньги давай, ска!

— Иди сюда, малыш, — поманил я его пальцем. И, когда он подлетел, готовый вцепиться мне во всё, до чего дотянется, спросил: — Хмурого знал ли?

— Да, — опешил снага.

— Что с ним стало, знаешь?

— Да, — подтвердил зелёный, несколько серея.

— Я, — и для наглядности показал на себя пальцем. И больше ничего не сказал. И поехал в Тарусу.

— Совсем Копейкин мышей не ловит, — проворчал я.

— Это глубокая мысль, мой хан, — откликнулся Евгений Фёдорович. — Я обязательно передам её вашему личному демону.

Цветаева, к которой я напросился ещё вчера, встретила нас на пороге. В тертых голубых джинсах, безразмерном свитере и кедах, расписанных мультяшными эльфами, выглядела она всё той же вечной поэтессой в возрасте между тридцатью и сорока, вот только лицо слегка осунулось и глаза чуть красные: похоже, ночью Марина Ивановна если и спала, то самую малость. Но да не моё это дело, личная жизнь академика аэромантии.

— Фёдор, рада встрече! — бодро защебетала она, спускаясь по ступенькам крыльца навстречу. — Признаться, успела соскучиться: ваша свадьба была так давно! Постойте! Неужели⁈ Это же… Это же импровизатор Мордоворотский, сенсация последних дней! Федя! Вы привезли мне поэта, ура!

— Рукоприкладский, сударыня, — с мягкой улыбкой поправил её мой спутник. — Евгений Фёдорович Рукоприкладский, к вашим услугам.

— Ох, простите старуху, всё напутала, — всплеснула она руками.

— Не наговаривайте на себя, — покачал головой мой телохранитель и даже погрозил пальцем. — Как не бывает юности безгрешной, как не надёжны девичьи мечты — так нет на Тверди ничего чудесней волшебной зрелой женской красоты!

— Мамочки! — прижала Цветаева ладони к щекам и, кажется, даже покраснела. Но быстро овладела собой: — В дом, господа! Самовар поспел, и чай заварен — со смородиновым листом.

Мы сидели, пили смородиновый чай с огромными баранками, и это было как-то настолько сказочно и не отсюда, что пару раз ущипнул себя, чтобы проснуться. Цветаева щебетала без умолку, умудряясь сочетать в себе добрую бабушку, дождавшуюся наконец непутёвых внуков, со взбалмошной первокурсницей, только начинающей познавать этот дивный взрослый мир.

— … но, Федя! Как же и где вы нашли Евгения Фёдоровича⁈

«Сам сделал», — мрачно подумал я, но вслух ответил:

— Летом, далеко на юге мне его порекомендовал один очень хороший человек, и с тех пор мы почти неразлучны.

— Очень хороший, — подтвердил Есугэй, делая какой-то явно ритуальный жест. У Цветаевой глаза на лоб полезли:

— Да хранит его Великий Тенгри⁈ А… А! Ну, да, я забыла, с кем имею дело. Но, Федя! Чёрт возьми — как⁈

— С помощью двух известных, но неназываемых людей, — скромно ответил я. — Впрочем, Марина Ивановна, называть их нет нужды, ибо других таких в нашем Отечестве просто нет.

Цветаева серьёзно кивнула, потом тряхнула своей знаменитой причёской и снова превратилась в весёлую вечно молодую поэтессу.

— Нет, ну это же надо! Потрясающе! Так, Федя, а какие у вас планы?

— В полдень у меня конфиденциальная встреча в известном вам месте.

— На мосту, что ли?

— На нём, — подтвердил я, и аж ладони заныли, вспоминая, как держали меня над оврагом на краю разорванного моста.

— Ага. Тогда допивайте чай и идите на свою встречу. Только, умоляю, оставьте мне Евгения Фёдоровича!

— Ну, как вам откажешь! — расплылся я в улыбке, хотя оставаться без поддержки было страшновато. С другой стороны, формат сам же заявит «один на один», играть будем честно.

— Вот и чудесно, а мы с ним тоже погуляем.

Допив чай, поблагодарил хозяйку и вышел. Времени до встречи с метаморфом ещё предостаточно, так что просто прогуляюсь по этим милым улочкам, подышу чудным воздухом. А то и на Оку можно попялиться, и вспомнить, как мы с Нафаней сплавлялись по ней на утлой лодчонке, купленной у кого-то из папиной челяди за несусветные двести денег. Да, я потом уже узнал, что, по широте душевной, страшно переплатил: за двести в Калуге вполне можно было приобрести лодку в два раза больше и лет на пятнадцать поновее. Но да что уж там.

«Интересно, чем теперь Цветаева охмуряет моего Мордоворотского?» — я рассмеялся, вспомнив, как она перепутала его фамилию. Да, а Евгений-то Фёдорович у нас нынче блогер, так-то. Телефон для него доставили ещё вчера, и сегодня спозаранок я помог ему зарегистрироваться и создать канал. Тут же возникла сложность: ни читать, ни писать Рукоприкладский не умел. Вот совсем. Но, на его счастье, мы живём в эпоху. когда текст почти не читают, зато видео смотрят охотно — и прямо перед отъездом помог ему записать первый пост. Сидя на любимом мёртвом коне (который, в отличие от самого Евгения Фёдоровича, по-прежнему выглядел исключительно мёртвым), Рукоприкладский выдал историю строф на тридцать о трогательной связи воина-всадника и его коня, которую и смерть не в силах разорвать. Посмотрим потом, как эта степная готика зайдёт почтеннейшей публике.

Курбский, красивый, как покойник на своих первых похоронах, в безупречном белом костюме, шляпе того же цвета и с пижонской тростью уже ждал меня у моста. Поздоровались вежливо, руками трясти не стали.

— Слушаю вас внимательно, Ипполит Матвеевич, — произнёс я. — Излагайте ваши претензии.

— Максим Курбский принадлежит клану, — без долгих предисловий пафосно рубанул метаморф. — Не лезьте не в свои дела.

— А то?.. — безмятежно спросил я.

— А то от вас места мокрого не останется, неужели не понятно? — как-то по-змеиному прошипел он и внезапно сменил манеру общения: — ну, Фёдор Юрьевич, право, зачем вам эти дела, которые касаются только клана Курбских, и никого более? Максим наш по факту рождения. И не имеет значения, от чего там и в каком виде отрекался его сумасшедший папенька: метаморф второго порядка — большая редкость и невероятная ценность в нашем мире, и место ему ровно одно: среди своих, в своей стае. А стая эта, друг мой,