Гранит надгробий - Дмитрий Игоревич Сорокин

называется «клан Курбских». Скажите, неужели вас не удивляет, что Максим носит именно эту фамилию, а? Кстати, сестрица его тоже поначалу сомневалась и даже упиралась. Теперь же во всём клане не найти более преданного мага. Да, она пока лишь пустоцвет, но время есть. Свозим ее в хтонь какую-нибудь, глядишь — и инициируется… Но! — тут он остановился посреди моста и снова «переключился». — Скажите, почему вы не проявляете ни малейшего уважения к нашему великому древнему роду?

— Вероятно, потому что сам происхожу из не менее древнего, — пожал я плечами.

Вообще говоря, этот молодой Киса несколько бесил сумбурностью натуры. Но я дал себе труд немного подумать, и понял: он именно что надеется меня зачем-то вывести из равновесия. Зачем? Чтобы я колданул в земщине и нарвался? Или чтобы я напал на него на переговорах и тоже нарвался, но по-другому? Хм, а ведь будь я реально восемнадцатилетним пацаном, у него могло бы и получиться.

А ещё закралось подозрение, что Ипполит наш Матвеевич — попаданец, причем, скорее всего, земляк. Потому что сперва он играл этакого лорда Волдеморта, потом преобразился в Паратова в незабвенном исполнении Михалкова, а под конец попробовал сыграть Марлона Брандо в роли дона Корлеоне — бледненько, правда.

— Скажите, Фёдор, — вдруг обычным, без всякого пафоса, голосом произнёс Ипполит. — А вы уверены в надёжности этого моста? — он показал тростью на следы ремонта, имевшего место летом после известных событий. И я увидел, что большая часть новых креплений держалась на честном слове.

— Совершенно не уверен, — честно ответил я. — Но я так же не могу уверен в том, что вернусь домой вечером, покинув его утром, или что проснусь утром, заснув в своей постели с женой в обнимку.

— Почему? — обалдело спросил он. — Вас так плотно обложили? Как интересно! А кто, если не секрет?

— Просто потому, — мило улыбнулся в ответ, — что человек, знаете ли, смертен. Хуже того, он внезапно смертен.

* * *

Тем временем, Цветаева прогуливалась под руку с Рукоприкладским по улицам Тарусы.

— Ах, Евгений Фёдорович, ваш талант, безусловно, заслуживает всяческих восторгов, — щебетала она, и попадала прямо в цель: древний монгол отчетливо млел и безбожно таял. — Но любой талант — это драгоценный камень,требующий огранки! Вы позволите поэту с более чем столетним опытом стать вашим ювелиром?

— Почту за честь, сударыня! — поклонился он.

— Чудесно, друг мой, просто чудесно! Начнём же не медля. Итак, что вам нужно знать прежде всего и перво-наперво. Поэзия может быть разной. Иногда достаточно просто складно выстраивать слова, да ещё с хорошей рифмой — и многим того будет вполне довольно. Но это лишь низший уровень. На второй, средней ступени поэт дарит миру универсальные, всеобъемлющие образы, порожденные его даром, его могучим умом и пылким сердцем — таких, как Незнакомка бедного Саши Блока, например. Читали?

Евгений Фёдорович Блока не читал, так как читать в принципе не умел, но соврал и кивнул с важным видом: сознаваться в невежестве перед этой женщиной — о, нет, да хранит нас Великий Тенгри от подобного позора!

— Прекрасно, — продолжала Марина Ивановна. — Но есть и высшая поэзия, звучащая в унисон со всей нашей Твердью, и я попробую вам сейчас показать, как это бывает. Хотите?

— Конечно! — совершенно честно ответил Рукоприкладский, глаза его горели.

— Чудно! — они миновали монструозного вида детскую площадку, облепленную детворой. — Мы с вами сейчас идём на место силы. В таких местах взаимопроникновение поэта и мира происходит наиболее легко. Там, правда строительные работы идут, но нам это не помешает, я с утра дого… В общем, нам там не помешают. А знаете, смешная история с этим местом произошла. Много лет назад там стоял двор первого местного князя. А потом там век за веком был обычный пустырь. И вот, с месяц тому назад, приехал к нам князь Рюриковой крови, какая-то рутинная проверка по части городского хозяйства. Ну, такую важную птицу принято кормить-поить, в баньке парить да по городу водить. И какими-то чудесами забрели они на этот пустырь. а там камень с дощечкой: тут, мол, скоро будет исторический парк. Князю так понравилась эта затея, что велел ускорить работы и открыть парк ещё до конца года, так что теперь там без перерыва на обед и сон трудятся… Но для нас сделают исключение, конечно, потому что поэзия — превыше всего.

Говоря это, она буквально за руку вела импровизатора по каким-то дощатым мосткам, проложенным через качественно разведённую грязь, к вершине небольшого холма.

— Как старый курган, — еле слышно прошептал Евгений Фёдорович.

— Почти, кивнула Цветаева. — Но не совсем: кладбище у нас, всё-таки, чуть дальше. Но вот мы пришли. Встаньте на вершине, вот тут. Хорошо. Расслабьтесь. Отпустите мысли прочь. Слушайте шум ветра, шорох травы, щебет птиц. Впустите мир в себя. Я сейчас замолчу, а вы попробуйте сделать всё, что я сказала.

Марина Ивановна отступила на шаг, не сводя глаз с монгола. Расслабился он почти мгновенно. Отрешенное лицо, свободно висящие руки…

Честно сказать, поэтессе было страшновато. Найдись рядом толковый маг, или ярыжка из Сыскного, и за всё, что она сейчас делала, отвечать бы по полной программе, без учёта предыдущих заслуг и культурной значимости. Но Наташе Ромодановской, этой чудной светлой девочке, приславшей в полночь мольбу о помощи, поэтесса отказать не смогла. И теперь надеялась, что, во-первых, всё получится, а во-вторых, никто ничего не заметит. Ну, а стать крёстной матерью у первенца Ромодановских — это просто отдельная приятность.

— Теперь надо этот мир помаленьку выпускать из себя. Начиная с самых простых слов. Кажется, что они не имеют смысла, хотя это не так. Эти слова лишь закрепляют взаимосвязь поэта с миром. Поэзии прилично быть ритмичной, а с этими словами ритм поймаешь не сразу. Поэтому давайте я буду хлопать в ладоши, а вы повторяйте вслед за мной. Глаз не открывать, это сейчас важно. Понятно?

Евгений Фёдорович едва заметно кивнул, и Цветаева начала хлопать.

— Бом!

— Бом!

— Бэум!

— Бэум!

— Бам!

— Бам!

— Дум!

— Дум!

— Дэум!

— Дэум!

— Драм!

— Драм!

Слова усложнялись с каждым кругом, ритм убыстрялся. Евгений Фёдорович с удивлением и трепетом ощущал, как впитанный им мир сплетается там, внутри, в жгуты неимоверной силы, мощной, как тетива ханского лука. И, выкрикнув