Томский телеграфист - Мария С. Бушуева

когда я случайно обнаружил её на сайте медицинского университета, ректор, разумеется, её супруг, известный профессор-кардиолог, писавший диссертации по доброте душевной за своих любовниц: племянница моей жены училась вместе с одной из них, и та не скрывала от приятельниц источника кандидатской степени, даже гордилась своей женской успешностью. За нашу секс-диву профессор сочинил не одну диссертацию, а две. Всё-таки жена.

Книга жизни, даже упрощённая до компьютерной игры, не утрачивает главного – требующего освоения неких законов и правил стремления к переходу с одного уровня понимания на другой, и судьба одноклассницы, приоткрыв прячущийся в тени вход под своды законов и правил общественных, сыграла в моей книге жизни витально важную роль, вызвав отвращение к «животному двигателю» общественного бытия и обнажив ложь социальной жизни вообще. Я неосознанно превратила одноклассницу в лакмусовую бумажку: даже однажды из чистого любопытства после её возвращения из Артека зашла за ней по пути в школу. Стоя в прихожей, я с интересом наблюдала, как семья: отец, мать и дочь – обильно насыщают свои желудки (меня они к столу, разумеется, не позвали): немолодая дородная женщина со вздернутым покрасневшим хоботком обнаруживала ту же манящую игривую смазливость, что расцветала у дочери, только уже затонувшую в лоснящейся телесной обширности, пожилой отец, тоже с хоботком, более длинным и острым, чем у супруги, прихрюкивал и причмокивал, обгладывая толстую птичью ногу, на щеках разрумянившейся от еды дочери поблескивали жизнерадостные пятна животного жира… Сразу после встречи с нашим историком судьба дала мне возможность увидеть еще один штрих, довершивший картину обильного давнего завтрака: главным бухгалтером в университете, где я в то время преподавала, работала младшая сестра профессора-кардиолога – во время обеда пухлая финансовая чиновница доставала из сумки не меньше пяти больших банок с едой и сладострастно поглощала содержимое, не оставляя ни крошки: там были мясные салаты, огромные котлеты, заправленные соусами гарниры, пышные сладости… Но особо часто она извлекала из банки упитанные птичьи ноги и обгладывала их, подрагивая изящным хоботком, уже почти запрятанным в слоистые сугробы розово-сахарных щек… Воистину: на обыденных уровнях бытия подобное притягивается подобным.

– Завтра вечером, в семь, буду у твоего подъезда, – сказал Олег.

* * *

Ипат Актамаков побыл в Тобольске хорошо: сбыв пушнину богатым татарам и казакам, он вёз теперь домой муку, соль, сахар, рубахи и даже медные пуговицы в подарок жене, но больше для обмена с соплеменниками, – большая радость для их жен, любивших нанизанными на рыбную нить пуговицами украшать свою грудь, – надеялся он выменять блестящие кругляшки на пару оленей. Еще не стаял снег, лишь кое-где обнажил землю с холодными бельмами льда. Собаки бежали споро, весёлый возница то насвистывал, то напевал, то предавался хитрым приятным размышлениям о своем нынешнем достатке. О сородичах Актамаков был мнения самого невысокого. Порой и стыдился грязной их юрты, нищей одежды и дикости нравов. Кроме как звероловства, рыбной ловли и сбора пуха, и занятий-то у них не было. Русские, подчинившие племена остяков и вогулов, да и магометане, претендующие на потомственную сибирскую власть, нравились ему больше: казаки здесь и даже крестьяне русские одеваются чисто, ведут себя степенно, почти все грамоте обучены, правда, бывают казаки, что жадны больно, даже своего православного Бога не боятся, разрывают могилы инородческих князьков и забирают оттуда серебро. Но кара тадыма-шамана вскоре их настигает: дети осквернителей умирают малых годков, сами они болеют или от инородцев гибнут, бывает, что расправляются с татем самоеды, веру чужую не принявшие. Магометане тоже русских не сильно любят, в Тобольске порой церковные службы срывают, но выгоды ради торговые дела ведут со всеми. Ипат думал даже сначала их веру восточную принять, но поселившейся среди крещёных остяков отец Никифор больно ему понравился: светлый такой, точно полярное солнце, на слово ласковый, на угощение щедрый. Вокруг его избы-церкви шесть деревянных изб остяцких: окрещённые им семьи даже юрт деревянных себе не стали строить, по-русски в домах живут, – и все они любят отца Никифора больше своего Обского Старика, до сих пор тайно помогающего им рыбу ловить. Родителей отца Никифора Ипат в Тобольске повидал: поп Иоанн стар, согнут, как стружка, бабушка-попадья добрая, потчевала Ипата всем, что имела, дочурка Никифорова, Стеша, славная, улыбчивая… Но своё крещение и своё имя новое Ипат от шамана и даже от своей семьи скрывает тщательно. Осторожен остяк-толмач Актамаков. Двойною жизнью живёт. Оттого и заезжает к отцу Никифору лишь под покровом ночи. Дорога побежала мимо замёрзшей реки Полуй, вот и поворот к остяцкой деревне, сейчас в темноте должен сверкнуть обледенелым крестом самый крайний священнический дом. Вдруг и точно что-то в снегу сверкнуло, а затем сразу все небо вспыхнуло: это зеленое полярное сияние взошло над тундрой и осветило окрестности. Собаки по окрику Ипата встали. Чёрное пепелище предстало взору потрясённого остяка: не было ни одной уцелевшей избы, леденели на дороге изуродованные и осквернённые трупы. Ипат спешился и, подойдя к обугленному столбу, оставшемуся от ворот избушки-церкви отца Никифора, заплакал. К столбу пристыла повешенная собака с поднятой вверх передней лапой.

Пазори[3] погасли.

* * *

– Наружность у него какая-то странная, – сказал Олег. – Дикая.

Мы ехали по шоссе к лесопарку. Машину он вёл хорошо, и мелькающие близгородские пейзажи, чуть раскрашенные приближающейся, еще не наступившей осенью, настраивали бы меня, любительницу автомобильных дорог, на медитативный лад, если бы не тяжелила общение ощущаемая мной неприязнь Олега: за прошедшие годы она никуда не исчезла и сейчас вызывала у меня неприятное холодящее напряжение.

– Он наполовину манси.

Мы снова говорили о художнике Б.

– Манси?

– Когда-то их называли вогулами.

– Вогулами? – Олег, переспросив, довольно долго молчал: его школьная манера творить паузы, точно вопрос и ответ были разведены по разным словесным берегам, у него осталась. Мы подъехали к лесопарку, припарковались и, оставив машину на стоянке, вошли в ворота. – Дед мой рассказывал, кто-то из моих предков учил вогулов и каких-то… забыл.

– Остяков, наверное. Ханты по-современному. Или самоедов, это ненцы.

– …а может, лечил. Не помню. Дед умер, некого теперь спросить.

В моем сознании вмиг все соединилось: вогулы, остяки, его фамилия, постоянно мелькавшая рядом с фамилией моих собственных предков по одной линии во множестве документов XVIII века и XIX, которые я видела и читала, еще работая в университете, и его давняя неприязнь, улавливаемая мной даже сейчас и вызывающая душевное напряжение. Как странно, что я ни разу не вспомнила ни Олега, ни его фамилию, изучая в архиве исторические свидетельства о северном крае. С 1700‑х годов по тобольским мостовым, по