Томский телеграфист - Мария С. Бушуева

снегам берёзовским и сургутским, по тундре вечномёрзлой пунктиром проходила, иногда на десятилетия теряясь и вновь возникая, родовая линия отца Иоанна, тобольского заказчика: его внук, сын убитого обдорскими остяками священника Никифора, сам стал миссионером, многие его потомки как близкие, так и отдалённые ступали с крестом в руке по тем же следам…

– Ты сам-то понимаешь, почему меня ненавидел в школе? – спросила я. Мой неожиданный вопрос и его ответ, соединившись, оказались как бы половинами двух совершенно разных мостов, возведённых в разные эпохи.

– Думаешь, ты была в классе звездой?

Мы немного побродили по лесопарку и поехали в город. Читатель, обожающий триллеры и ждавший чего-то острого, конечно, разочарован: ничего подобного не произошло. Зачем Олег вообще затеял прогулку с женщиной, которую еще с детской поры не любил? Не пробуждалась ли у него робкая тяга к творчеству, свободный импульс которого он угадывал во мне, школьнице, тяга, превратившаяся затем в неприязненное любопытство к представителям среды, осуждаемой в его родительской семье, через чей запрет он, будучи «хорошим сыном», переступить не смог? Такое средовое неприятие показал еще Томас Манн – и как причина оно представлялось мне вполне убедительным. Однако чуть позже мое боковое зрение вновь поймало быстрый взгляд нацеленных в меня чёрных зрачков. И я честно призналась себе: если такое объяснение неприязни Олега ко мне и верно, оно отражает лишь озёрную рябь, бегущую от налетевшего ветра, а совсем не то постоянное течение, что холодит тёмную глубину. А хотелось бы «дойти до самой сути»… Мне вспоминались слова моей бабушки, записанные в синий блокнот: «Люди не понимают символики жизни, сетуют на несправедливость, что срок жизни человека определен максимум веком (чело – век), а дерево, к примеру, тисс, способно прожить и 4000 лет. А ведь суть в том, что человек только воображает себя отдельным существом, будучи лишь частью своего рода, срок жизни которого так же долог, как жизнь деревьев, именно потому род и называется древом, чья ветвь – семья, чей листоки – человек».

– А если листок оторвался от ветки родимой?

Родовое древо отца моей бабушки Ю., не ответившей из небытия на вопрос о листке, взросло от мальчишки-сироты, о котором поведал толмачу Ипату Актамакову маленький, сутулый священник отец Никифор. И, едва я снова, теперь ещё более внимательно, стала изучать сохранившиеся исторические свидетельства, выяснилось: именно с линией отца Иоанна на протяжении долгих-долгих лет переплеталась линия предков Олега: их главным делом тоже было миссионерское священничество, весь XVIII и весь XIX век они крестили представителей коренных сибирских народов, а также окормляли новокрещёнов и живущих на Обско-Енисейском Севере русских. И, конечно, они учили грамоте остяков (ханты), вогулов (манси) и самоедов (ненцы) и лечили их, ведь лекарей в том краю до второй половины XIX века, можно сказать, не было, потому вся надежда болящих была на шаманов да на священников…

Ни о какой связи двух родов Олегу пока я не говорила, но теперь уже не только чувствовала, но была почти уверена: его непонятная нелюбовь ко мне действительно существовала задолго до его рождения и до моего появления на свет, скорее всего, переданная ему, как голубой цвет глаз, – по наследству. Оставалось или понять: кем, когда и почему неприязнь была вложена в его генетическую программу, или… Или признать эту гипотезу собственным вымыслом.

* * *

Заманчивее всего было посчитать причиной давнего негативного чувства зафиксированные документами три конфликта (это уже XIX век): один – между священником, носившим ту же фамилию, что и Олег, и диаконом-учителем миссионерской школы, потомком отца Никифора. Фамилии я называть не стану, обозначив один род как В. (предки Олега) и второй как С. (мои) – потомки живы, а я поняла: чтобы любить предков, желательно как можно меньше общаться с их ныне здравствующими потомками, живущими только здесь и сейчас. Другая распря, вызвавшая печальное осуждение проверяющего церковные дела, обнаружилась между священником С. и его дьячком В. И третий случай – скорее даже не конфликт или ссора, а всего лишь сохранившееся на письме выражение уже имевшихся не очень добрых отношений благочинных Тобольской епархии В. и С., несомненно, хорошо знакомых. Начну с него. Вот рапорт благочинного В. епархиальному начальству:

«Я просил своим отношением с приложением копии с указа консистории о выборе депутата на общеепархиальный съезд и список священнослужителей церквей г. Тобольска благочинного С. собрать ближайшие к нему причты, где он сочтёт удобным, а от отдалённых, которые не могут по причине отдаленности быть лично на съезде, отобрать письменные заявления о том, кого они желают иметь депутатом, и на избранное лицо составить акт, утвердить его подписями, так как там большинство голосов, и послать ко мне для подписи остальных четырех причтов моего десятка, однако и моё трёхкратное напоминание благочинному С. результата не возымело, предписание Ваше осталось без исполнения, а моё трёхкратное напоминание без ответа».

Понятно, что выполнить предписание в условиях огромных расстояний и разбросанности остяцко-вогульских юрт и самоедских чумов было неимоверно сложно, но ведь благочинный С нередко сам ездил по улусам, о чем сообщал в отчетах: «В дороге находились более суток, несмотря на то что делали только один отдых среди болота, чтобы накормить оленей, и в юрту прибыли ночью на 21 декабря. Я велел приготовить в более чистой половине юрты место, чтобы совершить таинство крещения над шестимесячным младенцем…»

Равнодушное игнорирование благочинным С. трех писем благочинного В. не могло не вызвать у последнего закономерной, возможно, сильнейшей обиды. Как отражается на потомках обида их предков? Если тяжелый стресс матери может привести к экспрессии генов ее будущего ребенка, что уже доказано, нет никаких препятствий к предположению, что и застрявшая в душе обида или ссора, вызвавшая мощный эмоциональный всплеск, способны отразиться на рисунке судьбы потомков.

* * *

Более похоже на межцерковную ссору, разгоревшуюся по неясной причине, не сохранённой документами, но, судя по ним же, долго тлевшую, эпизод, обнаруженный мной на другом витке общей истории С. и В.

Действующие лица: священник С., который после Тобольской духовной семинарии: «Хорошо знает Пространный катехизис, читает, пишет и поет хорошо. Поведения очень хорошего».

(Все С. играли на многих музыкальных инструментах и пели. Видимо, так силен был завезённый в начале XVIII века из Киева певческий ген!)

«Псаломщик В. по окончании высшего отделения Тобольского духовного училища по прошению отца определён на место псаломщика…»

Вот небольшой отрывок из совместного подробного рапорта С. и В. церковному начальству:

«…остяки обучались псаломщиком в храме кратким молитвам, но за совершенным непониманием инородцами русского языка не