Томский телеграфист - Мария С. Бушуева

преуспели в этом. А потому священником было решено вести дело на родном языке остяков, и результат оказался много действеннее. Остяки ныне учатся с желанием и без ропота. В селе для детей остяцких открыта школа, они приучаются к церковному пению на клиросе под руководством их учительницы. Как приятно лицезреть родителям, когда их малютки участвуют в отправлении общественного богослужения. Общее пение в церкви за малочисленностью русского населения редко, но за Акафистом ученицы и ученики школы поют: «Богородице прилежно», «Достойно есть», «Вбранной воеводе», «Радуйся невесто», «Аллилуйя».

Ещё – из того же рапорта: «О беличьих шкурах, что приносились в церковь в былое время, и говорить не стоит. Ныне остяк, если и приносит беличью шкуру, то единственно для того, чтобы в церкви встретить купца и сбыть ему товар с выгодою для себя, а вовсе не принести пользу церкви – а научили остяков этому въезжающие торговцы. Искренно желательно, наконец, чтобы отношения к остякам сознавались торгово-промышленниками не в духе безжалостной эксплуатации, а виделись в нравственном убеждении христианского достоинства человека. А мы наблюдаем упадок нравственности остяков; сожительство в родстве, жизнь безбрачная, женитьба на малолетних девочках, непочтение к старым родителям – явления между ними обыкновенные.

Священник С. Псаломщик В.»

Казалось бы, полное единодушие. Однако через несколько месяцев все меняется, и уже один В. пишет тобольскому епископу о своем бедственном положении: «Имея семерых детей и скудное содержание, лишен я возможности получить в кредит хлеб и от инородной управы, и от русских торговцев, дети мои младшие по семейной бедности не имеют возможности обучения, а священник С. обижает и несправедливо корит меня, что я к ведению церковных документов отношусь якобы небрежно по малоспособности и лености своей…»

Вскоре с проверкой церковь посещает благочинный. И вот какой вывод делает он: «Указы, росписи и метрики, опись церковного имущества и памятная книга, приходо-расходные книги ведутся под началом священника С. исправно, росписи за прежние годы значатся с 1857 г. Утварь, ризница, библиотека в отличном порядке. Дела архивные за прежние годы по настоящий содержатся надлежащим образом, приходо-расходные книги ведутся своевременно и отчётливо, наличные суммы, значащиеся по книгам, хотя и незначительные, состоят налицо, во всех прочих отношениях нашел я в состоянии похвальном: порядок, опрятность и исправность.

Но крайне враждебные отношения между священником С. и его помощником-псаломщиком В. омрачили сердце моё, известный мне из Прошения псаломщика В. отзыв о нём священника С. не совсем справедлив: не леностью и малоспособностью, а исключительно болезненностью, нищетой и обременённостью детьми объясняются отмеченные С. недостатки В., он вдов, бедственное положение его таково, что у него недостает средств на обучение своих младших детей».

Благочинный дает указание «выдать В. немного денег из церковных сумм в счёт будущего жалованья, поскольку содержание от казны по отдалённости прихода от окружного казначейства и неудобства путей сообщения всегда поступает несвоевременно и причт не может за неимением средств запастись хлебной мукой, продаваемой с пароходов».

История не сохранила свидетельств, стремился ли законопослушный С., любящий во всем порядок и отчетность, хоть как-то своему подчиненному помочь. То, что он не сострадал ближнему, мне очень не понравилось, ведь сама я принадлежу к людям, импульсивно покупающим у замёрзших уличных старушек совершенно ненужную мне ерунду. Потому, обвешанный семью детьми, В. вызвал у меня сочувствие.

Вечером мне снова позвонил Олег.

* * *

Надо сказать, что чувствовать некую общую историю с тем человеком, с которым меня сводила судьба, я начала довольно давно. И школьная нелюбовь Олега, показавшаяся мне однажды совершенно от него отдельной, существовавшей еще до моего и до его рождения, была лишь первой ласточкой интереса к угадыванию теней прошлого, чего я, конечно, не понимала тогда. Теней, не только подспудно определяющих для меня отношения, но порой угрожающих повторением опасных ситуаций или, наоборот, помогающих мне в критических обстоятельствах. В иудаизме считается, что вновь рождённый – реинкарнация одного из ушедших родственников, так же думали и сибирские язычники – казалось бы, весьма убедительное объяснение повторяющихся семейно-родовых травм или одинаково счастливых поворотов в судьбах близких родственников, но православие не признает такую возможность или мягко избегает касаться слишком тонкого вопроса…

Связи далекого прошлого, о которых до последнего времени я ничего не знала, нередко определяли ландшафт моей жизни, а иногда буквально, не гипотетически, спасали меня. Расскажу лишь об одном случае. Обращающаяся к врачам только при самых крайних обстоятельствах, я могла бы потерять зрение, если бы резкая боль и невозможность разглядеть чётко даже близкие предметы, не заставили меня всё-таки вскочить с дивана и побежать в обычную поликлинику к окулисту. Была пятница, приём заканчивался, и медсестра, выйдя, предупредила, что врач скоро уходит. Я оказалась последней, кого офтальмолог все-таки решила принять. И, когда я вошла, пожилая докторша, спросив мою фамилию, воскликнула: «Ба! Так это же внучка Ю.!» Назавтра меня смотрела ее подруга Т, старейший преподаватель медвуза, в молодости первая его красавица, а главное, один из лучших в городе окулистов. Её мама, известный советский этнограф, в юности, в двадцатые годы, была сердечной подругой самой старшей сестры моей бабушки Ю., а после, несмотря на приличную разницу в возрасте, близкой приятельницей Ю.: в годы моего детства они не пропускали ни одной театральной премьеры, обмениваясь в фойе лёгкими приветствиями, правда, весьма прохладными, с еще одной интеллигентной старушкой из прошлого, выпускницей петербургской гимназии и Бестужевских курсов, моей бабушкой по отцу, годившейся мне по возрасту в прабабушки. Зрение мне очень быстро спасли.

Более чем полувековая дружеская связь, вполне прослеживаемая, скрывала за собой не известные ни Т., ни моей бабушке Ю. (за несколько месяцев до моей встречи с Т. ушедшей) тени прошлых отношений, караваном плывущие из Тобольска, где в первые годы XX века девочка Наташа, одна из дочерей мелкого городского чиновника и преподавательницы, отпавшей от священнического рода С., училась в Тобольской Мариинской девичьей школе вместе с девочкой Леной, дочерью врача З., родители которого в 60‑х годах XIX века попали в Сибирь, оторвавшись от старинного белорусского местечка и пересадив в новую почву бережно сохранённый во время долгого пути живой побег, выросший на морщинистых корнях еврейского древа. Окончив Казанский университет, З. вернулся в Тобольск, женился на русской девушке, в гены которой вплеталась тонкая вогульская нить, и стал лекарем, любимым остяками, зырянами и русскими жителями Берёзова и Обдорска, дружески сблизившись с настоятелем Обдорской духовной миссии отцом Иринархом (И.С. Шемановским), привлекшим его и приятельствовавшего с З. югорского священника С., вылеченного им от плеврита, к сотрудничеству с Тобольским губернским музеем: наиболее культурные люди