Тайна Лукичёвского Беловодья - Евгений Калачев
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
После поселка леспромхоза, где каждый знал друг друга, Колпашево, казался большим городом, хотя и был весь деревянным, начиная с частных одноэтажных домов, которые раскинулись на просторной, ровной, почти как поверхность реки, территории, проезжей части улиц, замощенных кругляшами распиленных бревен, дощатых тротуаров и заканчивая такой же деревянной пристанью. У Колпашево был и свой городской песчаный пляж, и свой кинотеатр, и магазины, и большая лесопилка с просторным складом… А главное, была работа, за которую платили реальные, пусть небольшие, но деньги, а не пустые палки-трудодни. Потому народ и бежал из деревень, от колхозов, в города, пусть даже такие небольшие и сплошь деревянные.
В Колпашево у Антонины жила тетя – родная сестра её отца. У нее были взрослые дочери, у которых были уже свои дети, и потому они с Егоркой с палубы всматривались в лица людей, которые кого-то встречали, кого-то провожали и которые просто пришли в надежде увидеть кого-то знакомого, чтобы обняться, поговорить, передать привет. И Антонина не ошиблась в своих ожиданиях. В толпе она увидела свою двоюродную сестру с девочкой лет пяти, которая, чтобы не потеряться, крепко держалась за руку матери.
– Лида! – громко крикнула Антонина.
Сестра не сразу поняла, откуда её зовут, стала смотреть по сторонам.
– Лида! Мы на палубе! – еще раз крикнула Антонина. И вовремя успела это сделать, потому что заиграла гармонь, и кто-то громко запел:
Ты, Подгорна, ты, Подгорна!
Широкая улица
Почему, скажи, Подгорна
Сердце так волнуется?..
Сестра увидела Антонину с Егоркой, радостно взмахнула руками:
– Давайте спускайтесь!
– Нет, лучше вы к нам! А то народу много – место не заняли бы!
Лида с девочкой поднялась на палубу, сестры крепко обнялись:
– Тонька, это ты?! Сколько лет не виделись! Как вы попали на этот пароход?! Он же идет с Нарыма?! А это кто с тобой? – посыпались радостно-удивленные вопросы.
– Это сын мой, Егорка!
– Егорка?!
– А это дочка моя – Любанька!
– Знакомьтесь, ребятишки! Все-таки мы близкая родня!
Девочка внимательно посмотрела на Егорку и, подражая матери, сделала шаг вперед и неумело его обняла.
Егорка от неожиданности оттолкнул её руками. Любонька на ногах устояла, но возмутилась:
– Мам, а чего он пихается?
– Сынок, – улыбнулась Антонина. – Любонька же твоя сестренка!
– Я с девчонками не обнимаюсь! – сказал, как отбрил, Егорка.
– А я тогда не покажу тебе качающую землю! – сказала, обидевшись, девочка.
– И не надо!
– Почему?
– Потому что такой земли нет – земля твердая! – топнул ногой по палубе Егорка.
– А вот и есть! Наступаешь, а она качается под ногой! Скажи, мама?
– Да, – засмеялась Лида. – Вчера трактор врюхался – с виду-то она сухая, черная, утрамбованной кажется, а под этой коркой болотина!
– Да помню я, – засмеялась Антонина.
– А вы далёко? Может, у нас погостите?
Антонина посмотрела на сына.
– Походишь, Егорка, по качающейся земле, – улыбнулась Лида.
Егорка уже почти согласился, но тут вмешалась Любонька:
– Да он не сможет по ней ходить – сразу упадет: он же маленький – равновесие не удержит!
– Сама ты маленькая! – сказал Егорка. – …У нас с мамой дела в городе!
Антонина улыбнулась:
– Ладно, Лида, погостим в следующий раз. А сейчас расскажи, как вы тут живете, как тетя Евдокия, как сестренка?..
Следующая остановка была у дебаркадера, от которого до Варгатёра можно было и пешком за полдня дойти.
Когда пароход пришвартовался и Антонина увидела до боли знакомые с детства места: сам дебаркадер, низ которого был покрашен темно-зеленой, надстройка – нарядной светло-голубой, а иллюминаторы и сетка, ограждающая палубу, белой, блестящей на солнце краской, наезженную телегами дорогу, которая поднималась от реки на высокий песчаный берег, поросший высокими соснами, стволы которых горели янтарным цветом на ярком солнце, а зеленая хвоя, переливала изумрудом, и лица встречающих пароход до боли знакомых людей, которых она знала с самого рождения и которые были ей родными не только по крови, но и по месту проживания, и по совместной работе, и просто по жизни, с её радостями и горем, праздниками и буднями, походами на рыбалку и в тайгу за ягодой и орехом… И это был целый мир, их мир, её мир… И Антонина, инстинктивно взяв сына за руку, пошла в каюту, чтобы собрать чемодан, и, пройдя с ним и сыном через дебаркадер, спуститься по деревянному трапу на родную землю и на освободившейся телеге от пассажира, уезжающего в город, неспеша покатить в свою деревню. И это бы непременно произошло, если бы среди провожающих был её дед – колхозный конюх Александр Филиппович, который на своей телеге довез бы Антонину с сыном до своего дома, где угостил бы их и первым молодым медком, и баньку бы протопил, и если бы не сын, который задал отрезвляющий вопрос:
– Мама, ты куда? Мы же еще до города не доплыли!
И пока Антонина осмысливала вопрос сына, в общую каюту стали входить новые пассажиры, которые, увидев Антонину, сразу же узнали её, и женская половина которых радостно бросилась обниматься и целоваться, а мужская – сдержанно улыбалась.
– Как ты?! Откуда?! А это кто такой? Егорка?! Сын?! А Александр Филиппович не поехал на пристань – не знал же, что ты будешь здесь, тем более с правнуком познакомиться! Обрадовался бы: Егорка-то вылитый он в молодости!
– Так ты тогда еще не жила, почем знаешь? – вмешалась троюродная сестра Галина.
– Да ты сама внимательно глянь на брови, на глаза, на улыбку!
– Ты не права: брови, как у Анастасии Стефановны, нашей прабабки! Такие черные, выразительные, а глаза бабкины, Марии Игнатьевны, – у них, у Безносых, такие глазищи – высматривали добычу на Каме, ушкуйники. Только серые почему-то, не голубые! Соглашусь лишь, что улыбка Александра Филипповича! Так у нас у всех такая улыбка, – засмеялась троюродная сестра.
– Как он там? – спросила Антонина про своего деда.
– У Александра Филипповича все хорошо – вышел наконец-то на пенсию, ходит на рыбалку, ульи у него, самосад ростит…
– Как на пенсию? – Антонина сколько знала своего деда –
