Кенигсберг - Алексей Лапышев

Мы шли по Альтштадту — старому городу, с узкими улицами и высокими домами, и каждый дом — лицо. Вот булочная, и в ней — женщина, которая месит тесто, и запах хлеба — на всю улицу. Вот кузница, и стук молота по наковальне — ровный, ритмичный, как сердце. Вот аптека — с травами, с банками, с запахом мяты и чего-то горького, и старый аптекарь в очках взвешивает порошок на медных весах. Вот трактир — и из него — голоса, дым, запах пива и жареного мяса, и кто-то хохочет, и кто-то поёт. По-немецки. Что-то про Рейн и про любовь. Я не понимал слов, но понимал — мелодию. Грустная. Живая. Человеческая.

Анна шла рядом, и её глаза — всё видели. Она замечала детали, которые я пропускал: платье женщины — сшитое из перелицованной ткани, бедно, но чисто. Башмак ребёнка — подбитый латкой, но зашнурованный аккуратно. Дверь дома — покосившаяся, но выскобленная добела. Эти люди были бедны — но не побиты. Не сломлены. Жили.

—Государыня, — к Анне подошла женщина, пожилая, с корзиной яблок. — Государыня, возьмите яблочко. Свежее. С утра сорвала.

Анна взяла яблоко. Куснула. И — улыбнулась женщине. И женщина улыбнулась в ответ — и заплакала. Просто — заплакала, стоя на улице, с корзиной яблок, глядя на русскую императрицу, которая ела её яблоко. Анна обняла её. Женщина рыдала. Анна — держала.

Я стоял рядом и не двигался. Потому что — не нужно было. Это был не мой момент. Это был — её.

Потом — рынок. Рыночная площадь Кёнигсберга — шумная, пёстрая, живая. Торговцы — немецкие, русские, литовские, еврейские. Голоса — на четырёх языках. Товар — рыба из залива, мясо с ферм, хлеб из пекарен, ткани из Голландии, меха из России, ножи из Золингена, пуговицы из кости, гвозди, верёвки, свечи, табак, перец, изюм, инжир. И — люди. Женщины в передниках, мужчины в камзолах, солдаты в мундирах, старики на лавках, дети под ногами. И — нищие. Тоже были. У стены церкви, с протянутой рукой, с пустыми глазами. Война не прошла даром. Пруссия была бедна.

Я подошёл к нищему. Старик, без ноги, с деревянным протезом, с медной кружкой. Прусский солдат, видимо — потерял ногу на войне. Может, под Цорндорфом. Может, под Кунерсдорфом. Против нас.

—Сколько тебе платят? — спросил я через Юсупова.

—Ничего, — старик посмотрел на меня. — Пенсии нет. Король — далеко. Король — в Силезии.

—Король не вернётся, — сказал я. — Но пенсия — будет. Каждый солдат, потерявший конечность на войне — получает пенсию. Русскую. От российского государства. Независимо от того, на чьей стороне он воевал.

Старик молчал. Потом — заплакал. Как женщина с яблоками. Без слов.

Я положил ему в кружку золотой. И пошёл дальше. Анна догнала меня.

—Ты серьёзно? Насчёт пенсии?

—Серьёзно. Указ будет. Все инвалиды войны — русские и прусские — на содержание казны. Это не милостыня. Это — долг. Мы взяли эту землю. Значит, мы взяли и её людей. Со всеми их болячками.

Анна не ответила. Просто взяла меня за руку. И мы пошли дальше, по рынку, мимо торговцев, мимо детей, мимо стариков, мимо нищих и булочников, мимо кузнецов и аптекарей, мимо трактирщиков и рыбаков. И я смотрел, и запоминал, и думал. И злился. Потому что империя — это не карта. Империя — вот эта женщина с яблоками. Вот этот старик без ноги. Вот этот мальчишка, который показал мне язык. Вот этот хлеб, который пахнет домом. И если я не справлюсь — они все заплатят. Все. И мне — не простят.

_______________________________________________________

Третий день в Кёнигсберге. Все готовы. Выдвигаемся.

Рассвет был холодный — сентябрь, прусский ветер с залива, и серое небо, низкое, тяжёлое. Армия снималась с лагеря, и это — зрелище. Двадцать тысяч человек не просто встают и идут. Они — разворачиваются, как механизм, как часы, где каждая деталь — человек. Обозные телеги скрипят, лошади фыркают, офицеры кричат, барабаны бьют, и колонна — длинная, живая, дышащая — начинает движение.

Но первой шла не армия. Первой шла дивизия. Суворовская. И бригада. Бек-Черкасского. И мой отряд — шестьдесят человек, пять групп, пятнадцать малых, пять больших. Мы — авангард. Кулак.

Я сидел на коне, рядом с Суворовым, и смотрел, как его дивизия строится. Четыре тысячи конной пехоты — не драгуны, не кирасиры, а именно конная пехота. Солдаты, которые ехали верхом, а бились пешими. Быстро, манёвренно, гибко. Три тысячи казаков — донских, слободских, с их лёгкими мундирками, папахами и пиками. Три тысячи калмыков и горцев — тёмные лица, кривые сабли, лошади низкие, выносливые, как собаки. И — единороги. Тридцать два. Длинные стволы на лафетах, с запряжкой в шесть лошадей каждое. Единороги — русское чудо. Орудие, которое било и ядром, и бомбой, и картечью, и делало это точнее, дальше и страшнее, чем любой прусский аналог. Я любил единороги. Они были — честные. Не красивые, не изящные — честные. Как Суворов.

—Александр Васильевич, — я повернулся к нему. — Время?

—Полтора дня, государь. Если без задержек — к вечеру завтра у Эльблонга.

—А если с задержками?

—Тогда — утром послезавтра. Но задержек не будет. Я не позволю.

Он сказал это спокойно, без бахвальства. Просто — факт. Суворов не позволял задержек. Его дивизия двигалась как поток — неостановимо, по дороге, по обочинам, по полям, по лесам. Она текла.

—Поехали, — я кивнул.

И мы поехали.

____________________________________________________

Марш на Эльблонг.

Это — Пруссия. По ней идут русские войска.

Мы шли по тракту — широкому, мощёному, прусскому. По обочинам — поля, убранные, с рядами снопов. Фермы — красные крыши, белые стены, аккуратные заборы. Коровы на пастбищах — рыжие, толстые, равнодушные. Они жевали и не обращали внимания на двадцать тысяч человек, проходящих мимо. Коровы — мудрые. Они знают, что войны приходят и уходят, а трава остаётся.

Деревни — маленькие, каменные, с кирхами и кладбищами. В каждой — люди. Выходили, смотрели. Молча. Не приветствовали, не проклинали — смотрели. Женщины с детьми, старики, мужчины — немногие, почти все — старики или